Константин Калбанов – Несгибаемый. Враг почти не виден (страница 59)

Долгие проводы — лишние слезы. Поэтому как только подали сигнал о начале посадки, Пастухов и Кессених тут же направились к лифту. Хотя дирижабль должен был простоять у причальной башни не меньше часа. Тут ведь не просто стоянка, но еще дозаправка и обслуживание. Мало ли что может случиться в пути.

К примеру, при встрече с грозовым фронтом рекомендовалось не проходить его насквозь, а обтекать вокруг. При этом использовалось то обстоятельство, что все ураганы закручиваются в спираль. Поэтому экипаж огибал их, используя дующий вокруг ветер. И тут уж все зависело от того, насколько широк этот самый грозовой фронт. Бывало и такое, что судно уносило за тысячу верст от проложенного маршрута…

Обустроившись в каюте, компаньоны расположились в гостиной. Находиться в их временном пристанище не имело смысла. Ну если только есть желание полностью уединиться. Больше делать в тесных конурах, именуемых каютами, нечего. Хотя их размеры вполне сопоставимы с вагонными купе, располагаются они внутри палуб и лишены окон. Так что невозможно развлечь себя даже видами снаружи.

Поэтому пассажиры стремятся находиться вне кают, располагаясь на палубах по интересам. Любители выпить — у бара, курильщики — в курительной комнате. Кстати, для читателей есть библиотека с небольшим читальным залом. Имеются две обзорные галереи, столовая, которую можно использовать и как гостиную, ну и сама гостиная.

Здесь находится самый настоящий рояль. Только он какой-то куцый и изготовлен из все того же алюминия. Но тем не менее звучит вполне прилично. За ним сейчас как раз сидит молоденькая барышня и под собственный аккомпанемент исполняет незнакомый Петру романс. Рядом млеют двое молодых людей, внимая ее голосу. А что, вполне приличный голос, и, на неискушенный взгляд Пастухова, девушка вроде как не фальшивит.

Правда, парней, пожалуй, меньше всего интересует романс. Чего нельзя сказать о самой весьма миловидной девице. Но она упорно делает вид, будто не понимает, что ей как бы уже пора и определиться, кому из этих двоих отдать предпочтение. Ну или отказать сразу обоим. Как вариант. Однако внимание со стороны молодых людей ее наверняка забавляет. А что? Если ничего не случится, до столицы еще трое суток. Нужно же чем-то себя занять.

— Отто Рудольфович, знаете, а ведь я, похоже, нашел решение для вашего вопроса, — откидываясь на спинку легкого алюминиевого кресла с мягкой обивкой, произнес Петр.

— Даже так? Интересно было бы выслушать, — тут же оживился Кессених, так же, как и Петр, наблюдавший за тремя молодыми людьми.

Дело в том, что инженер пребывал в полном недоумении относительно действий Петра. Вместо того чтобы предать убийцу правосудию, он пошел с ним на сделку. Мотивируя это тем, что тот на смертную казнь все одно не наскребет. А вот они могут заполучить себе серьезные проблемы.

Петр не верил, что контрразведка, разведка, жандармерия и полиция вкупе с ними пустят это дело на самотек. Даже если они не станут рвать его друг у друга из рук, кто-нибудь им обязательно займется. А тут, судя по всему, имеет место международный заговор. В подобных играх как-то не принято думать об отдельных людях.

Петр даже взял на себя смелость и поведал Кессениху о своем опыте работы с контрразведкой и о том, как едва не стал разменной монетой в ее игре. Интересы государства — это, конечно, хорошо, но идти на заклание он лично не готов. И не желает, чтобы это делал инженер. Ведь, по сути, тут затронуты и интересы Германии, и разведка кайзера очень даже может воззвать к патриотизму сына империи. И он вполне может на это повестись. А Кессених Петру нужен.

— Вы не поверите, Отто Рудольфович, но все просто, как мычание. Я предлагаю подсобрать немного данных, на самом поверхностном уровне, и поднять шумиху в газетах. Пара-тройка проплаченных репортажей с сенсационными заявлениями.

— Я помню, о чем говорил тот убийца. Но собрать доказательства по этим делам будет достаточно сложно. Полиция уже провела расследование и либо установила причину гибели, либо благополучно отправило дело в архив или готовится это сделать. И бередить старое никто не станет. Если только по вновь открывшимся обстоятельствам и с признательными показаниями, как в твоем случае.

— Отто Рудольфович, вы меня не слушаете. Я не говорил о раскрытии преступлений и сборе неопровержимых доказательств. Пусть этим занимается полиция. Нам хватит того простого факта, что некто Верховцев занимался разработкой двигателя внутреннего сгорания и вроде как добился успеха, как его тут же убили. И таких Верховцевых нужно будет набрать в разных странах. Даже если они умерли от насморка, плевать. Поднять вой во всех газетах, что некие тайные силы ведут планомерную охоту на изобретателей новой и перспективной идеи, преследуя свои корыстные интересы. Как говорится, ищите, кому выгодно. Кто больше всех потеряет от появления на рынке двигателя внутреннего сгорания, основанного на совершенно ином принципе.

— Того, кто выдвинет эти обвинения, затаскают по судам.

— Не так быстро, Отто Рудольфович. Вот если в статье скажут о том, что господин Крупп состоит в заговоре и причастен к гибели талантливых и прогрессивных инженеров, тогда да. Клевета, судебное преследование со всеми вытекающими. Но ведь никто никого не станет обвинять персонально. Никаких имен, никакой конкретики. Одни только будоражащие воображение вопросы и недоумевающие заявления. Не «международный заговор промышленников», а «складывается впечатление о существовании международного заговора промышленников». Разницу улавливаете?

— И что нам это даст? — вздернул бровь Кессених.

— Читатели сами дорисуют себе подробности и масштабы вселенского заговора. Уверяю вас, после Великой войны, в развязывании которой общественность подозревает некие тайные силы, стремящиеся к мировому господству, эти семена сомнений лягут в благодатную почву. Я голову даю на отсечение, что тема станет необыкновенно популярной. Ее подхватят десятки журналистов, жаждущих прославиться и сделать карьеру. На каждое наше упоминание о погибшем изобретателе появится несколько, о которых мы не будем иметь понятия.

— И?

— И на волне всеобщей истерии полиция будет вынуждена поднять уже давно подзаброшенные дела, извлекать из архивов уже похороненные. Излишний интерес заставит наших визави на какое-то время притихнуть и сосредоточить свои усилия на информационном поприще. Им придется отложить убийства и всерьез заняться общественным мнением. Покупать газетчиков, известных механиков и ученых. Доказывать всем, что белое — это черное.

— То есть какое-то время им будет не до нас.

— Именно. Но тут уж и нам нужно будет не зевать и с толком использовать выигранную отсрочку. Потому что это будет только отсрочка.

— Но почему тогда не обратиться в спецслужбы? Сегодня между Россией и Германией настолько хорошие отношения, а их разведка поднялась на такой уровень…

— Потому что даже полиция будет вести тайное расследование. О рыцарях плаща и кинжала я и говорить не хочу. И тогда мы придем туда, откуда пришли. Как у нас говорится: лес рубят — щепки летят. Я не хочу быть щепкой, Отто Рудольфович. Я хочу жить счастливо с любимой женщиной, растить детей и быть настоящим отцом, которым они смогут гордиться и к которому придут со своими проблемами. И чтобы нас оставили в покое, нам нужна гласность. Если хотите, истеричный визг. Это как, оказавшись в одиночку на темной улице, при виде прохожего начать орать: «Помогите, убивают». Может, и глупо. Но зато даже настоящий преступник постарается обойти вас стороной.

— Ты уверен, что это сработает?

— Я видел, как это работало в моем мире. Сработает и здесь. Прав не тот, кто прав, а тот, кто громче всех кричит. Во всяком случае, на первых порах. А нам нужно выиграть время.

— И каков будет второй шаг?

— Не знаю, — искренне ответил Петр. — Но в любом случае мы получим передышку, чтобы что-нибудь придумать.

— Хорошо. Ты меня убедил.

— Надеюсь, смогу убедить и в другом.

— И в чем же именно?

— Отто Рудольфович, вызовите, пожалуйста, в Россию вашу семью. На вас могут воздействовать посредством нее. А здесь мы сможем за ними присмотреть.

— Или, наоборот, подставить под удар. Выливать помои — так выливать. Отчего бы не обвинить этот самый тайный клуб в давлении на изобретателей посредством их семей? Знаешь, сейчас я уже думаю, что найдется немало инженеров, которые на волне общественного интереса попытаются продвинуть свои идеи.

— Я тоже об этом подумал. И это нам только на руку. Уверен, что этот самый клуб достаточно серьезно ограничен в людских ресурсах. Им просто незачем иметь на содержании целую армию секретных агентов. Иван говорил, что они колесили по всей империи. Уверен, что в России их группа была единственной.

— Хм. А знаешь, очень даже может быть. Правда, не думаю, что последней.

— Более того, я уверен, что за то время, пока меня мариновали с доследованием, в России уже начала действовать новая группа. Нам нужно на нее выйти и уничтожить.

— Уничтожить?

— С волками жить — по-волчьи выть. Они убийцы. Я, конечно, и сам не ангел, но убивать только за то, что человек талантлив… Словом, иного они не заслуживают.

— Но почему сразу уничтожать?

— Потому что на создание новой группы, введение ее в курс дела и адаптацию под специфические задачи уйдет какое-то время.