Константин Калбанов – Несгибаемый. Враг почти не виден (страница 21)

И потом, за его доставку Такахаси обещал пять тысяч рублей. И коль скоро даже купец польстился на эти деньги, то о тех же инородцах и говорить нечего. Огромная сумма, между прочим. А то, что все эти диверсанты так или иначе связаны с японским офицером разведки, ясно как божий день.

До железнодорожной насыпи доехал без проблем. Правда, во время разгрузки отчего-то более настороженно крутил головой, чтобы никто из каторжан и близко не подошел. Одного, направившегося к нему с явным желанием прикурить, даже шуганул, демонстративно положив руку на расстегнутую кобуру маузера.

— Ты чего такой нервный? — подойдя к нему, спросил учетчик.

Потом повернулся к каторжнику и бросил ему спички. Тот прикурил и со словами благодарности вернул коробок. Тем же способом. Ну его, этого нервного водителя. Еще пальнет сдуру. Как будто без него веселья тут не хватает.

— Да так, — слегка поведя плечами, ответил Петр. — Есть немного в последнее время. А тут еще с одним Иваном повздорил.

— Это с Крапивой, что ли?

— Знаешь?

— Смеешься? Здесь слухи быстро разлетаются. Но на моем участке можешь быть спокоен. Тут Налим заправляет, и припахать кого-то, уж тем более на мокруху, без его ведома — без вариантов. А у Налима с Крапивой кое-какие терки.

— Угу.

— Не веришь?

— Если я поверю каторжнику, то сразу усомнюсь в собственном душевном здоровье.

— Так и я из бывших каторжан.

— Афанасий, а с чего это ты взял, что я тебе верю? — посмотрев прямо ему в глаза, спросил Петр.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. А что так-то? Поводов я вроде бы не давал.

— Ты не обижайся, Афанасий. Просто понимание имей. Меня уже столько раз хотели жизни лишить, что тут и маме родной верить перестанешь.

— Ох и тяжко же тебе будет жить, Петр.

— Согласен. Но тут ведь главное, чтобы жить.

— Ясно. Ну тогда учти и такое дело. Тут час назад снайперы отметились. Двоих положили, троих в лазарет увезли. Один, наверное, не выживет. Трое так и вовсе в бега подались.

— То-то я гляжу, народ по сторонам зыркает.

— Угу. А тут еще и ты за маузер хватаешься.

— Ладно. Ошибку понял, — подняв руки, признал свою неправоту Петр.

— Вот и ладно, что понял, — кивнув, удовлетворенно произнес учетчик.

— А чего так много подстрелили-то? — все же высказал свое удивление Петр.

— Да того. Сколько этим дурням ни говори, чтобы после выстрела падали на землю и не шевелились, все одно добрая половина из них мечется, как блохи на сковороде.

— Охотники-то на след стали?

— Наверняка. Я ракету пустил. Но к нам уточнять ситуацию никто не вышел. Значит, сами сообразили, что к чему, и подались за стрелками.

— Или где-нибудь пузо греют.

— Это вряд ли. Казачков я, конечно, не жалую. Паскудный народец. Но то, что они вояки справные и работу свою делают хорошо, этого у них не отнять. Да только и стрелки не пальцем деланы.

— Согласен. Кстати, я тех троих беглых, похоже, видел. Через дорогу переходили.

— Может быть. Ловить-то их сейчас некому. Конвою дай бог этих удержать. Охотничьи команды наверняка за стрелками гоняются. Ничего, вернутся беглецы. Они же сдуру рванули. Никакой тебе подготовки. Даже лопаты побросали.

— А не вернутся?

— А не вернутся, так и далеко не уйдут. Охотники их похватают. Тут без вариантов. С кондачка в побег только полные дурни уходят.

— Ну что, бывай. Поехал я, — забирая у Афанасия путевой лист с отметкой, произнес Петр.

— Давай. Недоверчивый. Вот хотел тебя в кабак пригласить, а теперь думаю — на кой ляд ты мне такой красивый нужен.

— И это правильно. Тем более что я к этому делу как-то равнодушен. Есть — ладно, нет — так и ну его к лешему.

— А вот это ты зря, — глубокомысленно изрек учетчик и отошел в сторону.

Петр проводил его взглядом и полез в кабину, оставшись при своем мнении. Когда же оказался за рулем, подумал о том, что водителю пить вообще последнее дело, пусть до появления первых гаишников еще как минимум пяток лет. Сейчас их функции исполняют обычные городовые. Да и правил дорожного движения как таковых нет. Так, бессистемно издают кое-что. Но какое это имеет значение? Дорога — она ведь корочки не спрашивает и наказывает больно. Очень больно.

Отъехав от железнодорожного полотна, Петр вывернул на подъездной путь и направился к шоссе. Его прокладывали параллельно железной дороге. Разве только чуть в стороне, по склонам сопок. Уж больно железная дорога жалась к Байкалу, местами по таким узостям, что там приходилось рвать скалы взрывчаткой. Автодорогу было куда дешевле провести повыше.

Насколько знал Петр, этому шоссе также отводилась роль важной транспортной артерии, которая должна пронизать всю страну с запада на восток. Причем грейдер здесь укатывали на совесть, чтобы ни в какую слякоть не расквасило. И вроде как идут разговоры насчет асфальтирования. Сомнительно, конечно. Потому как даже нынешний проект — весьма дорогое удовольствие.

Ну хоть что-то делают по-человечески. Железную дорогу профукали лет на двадцать, не меньше. Так хоть о набирающем обороты автотранспорте заранее думают. А автомобилей год от года становится все больше и больше. Это особенно бросается в глаза.

Еще два года назад в том же Красноярске весь автотранспорт был наперечет, и горожане знали не только сами авто, но и кому они принадлежат, а также что собой представляет шофер. Сегодня же эти подробности уже никого не интересуют, потому как слишком много нужно держать в голове. Одних только автобусов теперь две дюжины, и маршрутов стало целых четыре.

Грузовик взял очередной подъем и вошел в поворот. Петр едва успел ударить по тормозам, чтобы не влететь в поваленное дерево. Машина встала колом, тут же окутавшись пыльным облаком. Петр врубил заднюю передачу и тут услышал, как сзади затрещало падающее дерево. Все. Пути назад нет. Классика жанра, етишкин пистолет.

Слева крутой склон сопки, убегающий вверх. Справа обочина шириной метра три с цепочкой деревьев и небольшой обрыв. Дальше опять склон сопки, резво убегающий к самому Байкалу. Н-да. Обрыв-то небольшой. Да только тут ведь все относительно. Четыре метра — вроде и немного. А вот прыгать тут сродни изощренному самоубийству. Потому как после приземления кувыркнешься так, что мало не покажется.

Оставаться в кабине? Угу. Она только при обстреле на ходу броневик. А вот так, обездвиженная, — настоящая мышеловка. И выковырять его отсюда можно множеством простых способов. Начать с того, что двери кабины не оборудованы запорами. Только защелками. Коммунизм, итить твою!

Все это пронеслось в голове Петра буквально в считаные доли секунды. В это время его рука уже сомкнулась на цевье винчестера. Еще мгновение, и Петр скользнул к правой двери, перегнувшись через котел. Лезть в водительскую дверь — значит, подставляться под выстрел. Поднятую пыль быстро сносит ветер, так что прикрытия никакого, и нужно выбираться в противоположную сторону.

Вылезти нормально не получилось. Петр попросту вывалился, едва не сломав себе шею. Ни выстрелов. Ни окриков. Ничего. Может, это просто случайность? Угу. Как же. Случайность. Петр потянул из подсумка на груди картонный патрон ракетницы и, отвинтив колпачок, дернул шнур. Хлопок! Красная ракета с легким шуршанием устремилась в небо.

Остается надеяться, что охотничья команда заметит сигнал тревоги. Ему же нужно лишь продержаться какое-то время. Вот только как? Если за него возьмутся всерьез… Вверх по склону видно в лучшем случае метров на тридцать. Вправо вдоль дороги — метров на сто пятьдесят. Влево — уже через двадцать метров поворот. Да и на обочине, где Петр пристроился, помимо деревьев есть и кусты.

Стоило об этом подумать, как кто-то навалился ему на спину, обдав тяжелым зловонным дыханием и прижимая к земле. Петра спасло только то, что он непроизвольно дернулся от неожиданности. Ну и от испуга, чего уж там. Удар каким-то твердым предметом прошел вскользь, рассадив ухо. Да что же ему так везет-то!

Похоже, нападавший решил, что если и не оглушил Петра, то по меньшей мере ошеломил. Потому что он тут же поспешил заломить его правую руку на болевой. Еще немного, и противник сумел бы проделать то же самое и с левой. Вот только жизнь уже приучила Петра не теряться, какой бы безнадежной ни казалась ситуация. А еще он привык к тому, что многие, очень многие, отчего-то непременно хотят его смерти.

Работать левой рукой оказалось не в пример неудобнее, чем правой. Хорошо хоть наплечная кобура располагалась пониже, а потому схватить рукоять браунинга было не так трудно. Вообще-то Петр никогда не тренировался левой рукой, потому что был безнадежным правшой. А тут, когда приперло, проделал все с виртуозностью заядлого стрелка.

Еще помогла одна особенность браунинга. Его дублирующий предохранитель, рассчитанный на хват руки. Благодаря ему Петр никогда не ставил оружие на основной. Ну а патрон у него всегда и во всем оружии был в стволе. Так что оставалось вывернуть руку и, уперев ствол в чье-то тело, нажать на спуск. Дважды.

Едва нападавший скатился с него, оглашая окрестности диким ревом, как поднявшийся на колени Петр заметил еще одного. Тот несся к нему с перекошенной в крике рожей, сжимая в руках винтовку. Наверняка тот самый, что повалил дерево на повороте, позади машины. Впрочем, Петр думал об этом, уже нажимая на спусковой крючок.