Константин Калбанов – Кукловод. Партизан (страница 60)

Как видно, фортуна смилостивилась над старшим лейтенантом Кунцем, и авто добежало до Бухареста без поломок. Остановки делали только по естественным надобностям и чтобы заправить бак авто. Погода стояла прохладная, а потому даже двигатель ни разу не перегрелся. А это означало, что ему удалось отыграть целые сутки, которые он мог провести в Будапеште в свое удовольствие.

На поверку Кунц оказался не таким уж окопником, хотя и служил в передовых частях Пятой австрийской армии. Но ведь кто-то же должен тянуть лямку в интендантских подразделениях, и, кстати, к дружащим с совестью тыловикам отношение на передовой хорошее. Ехан был как раз из их числа. Случалось ему и в штыковой побывать, и отбивать атаки русских. Так что он с полным на то основанием именовал себя фронтовым офицером.

В Будапешт он прибыл за пулеметами для их полка. Оказывается, в мастерских будапештского арсенала перестволивали русские «максимы» под австрийский патрон, после чего отправляли их на фронт. Получить добро на десяток пулеметов и после этого ждать, когда их доставят, командир полка не собирался. Еще чего не хватало! Тут только зазевайся, сразу останешься ни с чем. Поэтому и командировали за ценным грузом машину с офицером.

Кстати, нашелся ответ на долгое время мучивший подпоручика вопрос, касающийся различий в калибрах стрелкового и артиллерийского оружия Австро-Венгрии и Германии. Ну, казалось бы, какая разница между семидесятишестимиллиметровым русским орудием и семидесятисемимиллиметровым германским и австрийским? Та же самая история со стрелковым оружием. Снаряд мощнее? Какая-то особенная баллистика?

Все просто и банально. Захватив трофейное оружие меньшего калибра, они могли себе позволить перестволить его под чуть больший калибр. Потом внести еще парочку незначительных изменений и – вуаля, получается оружие под их снаряды и патроны. А вот странам Антанты приходилось либо менять стволы, либо налаживать выпуск патронов под используемое трофейное оружие. В основном, конечно же, эти заботы доставались России, потому что только у нее наблюдалась столь катастрофическая ситуация с оружием.

Для Шестакова этот австрийский офицер оказался настоящим кладезем информации. В Будапешт они прибыли глубокой ночью и устроились в гостинице. Утром, практически не выспавшись, они покинули свой приют, договорившись встретиться в одной пивной. Кунц отправился получать свои пулеметы, а Шестаков, или фон Хайек, – к коменданту, чтобы встать на временный учет. Порядок прежде всего.

Старший лейтенант управился буквально за два часа. Признаться, Шестаков даже не ожидал, что у того все так быстро сладится, и приготовился сидеть в одиночестве. Но оказалось, что с порядком у австрияков куда лучше, чем у русских. Мало того, Кунцу даже пришлось отдать приказ водителю «сломаться» ровно на трое суток, что тот с удовольствием и сделал. При этом никто и ничему не удивился. Похоже, у командировочных с передовой подобные взбрыки были регулярным делом.

За парой-тройкой кружечек отличного пива, во время прогулок по старому доброму Будапешту и в компании с девочками, чего уж там, они вели непринужденную беседу с пользой дела друг для друга. Кунц наслаждался мирными пейзажами и отдыхом, Шестаков же черпал информацию, разумеется, не забывая и об отдыхе. Так что за трое суток, что они провели вместе, Шестаков сумел узнать много интересного о порядках тылового обеспечения австрийской армии.

Ему даже удалось раздобыть образцы накладных с печатями и штампами. Разумеется, старье, но тем не менее в качестве образцов для Елки они вполне годились. Нет, подпоручик ничего пока не задумал. Просто действовал по принципу – информация лишней не бывает, и в хозяйстве все пригодится. Он и свой отпускной с образцами штампов собирался доставить в руки блинодела. Мало того, когда оттиск штампа о постановке на учет оказался нечетким, он придрался к этому и потребовал сделать повторный. Это отнесли к обычной немецкой педантичности, понятия не имея, что оная педантичность вызвана совершенно иными предпосылками.

Через три дня Шестаков простился с Кунцем, оставшись полностью предоставленным самому себе. Не сказать, что это его так уж тяготило или у него возникли какие-либо сложности. Общительный старший лейтенант успел его свести с несколькими офицерами. Трое были из будапештского гарнизона, состоявшего из двух запасных батальонов. А еще двое – все из того же будапештского арсенала. Ну и девочки – из одного веселенького дома. Словом, скука ему не грозила.

Однако, простившись поутру с Еханом, Шестаков засобирался в Эстергом. Оказывается, в окрестностях этого небольшого городка, в тридцати верстах от Будапешта, располагалось большое количество лагерей с российскими и сербскими военнопленными. И снова никаких планов или задних мыслей. Шестакова влекло острое любопытство. Захотелось взглянуть на ситуацию своими глазами, вот и все.

Как ни странно, но его любопытство встретило понимание в глазах дежурного по комендатуре, делавшего соответствующую отметку. Оказывается, офицеры из числа отпускников нередко совершали подобные вояжи. Возможно, чтобы лишний раз удостовериться, что в их лагерях достаточно много русских, и этот зверь не так уж и страшен.

Этот же офицер предложил за отдельную плату в распоряжение лейтенанта автомобиль. Нда. Плата оказалась ну очень солидной. Сотня крон за полдня, как тут ни крути, двадцатка в рублях. Впрочем, Шестаков извлек бумажник без лишних разговоров. Тридцать верст в нынешнем времени – расстояние вовсе не пустяшное, и тут не помешает либо автомобиль, либо поезд. Но поезд – это привязка к жесткому расписанию, автомобиль же позволял иметь свободу маневра.

Подпоручик предполагал, что при виде пленных, а им, как выяснилось, предоставлялись увольнительные, ему станет не по себе. Кто такой пленный? По большей части – это сломленные люди. А такой человек априори являет собой безрадостную картину. И тем не менее он не мог не поехать. Дорога заняла час, и все это время мысли Шестакова крутились вокруг пленных.

Городок оказался весьма колоритным, чистеньким и опрятным. Он не мог не понравиться, потому что был каким-то нереальным, сказочным, что ли. В России таких городов нет. Узкие улочки между двух- или трехэтажными домами, базилика, королевский дворец, площадь Сеченьи. Словом, масса положительных эмоций и весьма приветливые жители.

Общее впечатление о городе не портили даже русские и сербские пленные, которых здесь можно было встретить повсеместно. В общем-то, ничего странного, если учесть, что в лагерях, располагавшихся в окрестностях города и за Дунаем, близ Штурова, соединенного с Эстергомом мостом, содержатся около трехсот тысяч военнопленных. Целая армия, йожики курносые! При этом им предоставляются увольнительные и разрешено посещение города. Разумеется, отпускают только малую часть пленных и не так чтобы часто. Но ведь население города едва достигает пятнадцати тысяч человек. Так что русских здесь можно встретить повсеместно. И выглядят они далеко не одинаково.

Вволю погуляв по городу и пребывая в хорошем расположении духа, подпоручик решил посидеть в корчме, благо в них тут недостатка не было. А почему бы и не пропустить кружечку пива, если все оказалось не так страшно, как он думал, направляясь сюда.

Заведение было с открытой верандой, что как нельзя лучше подходило для этого погожего майского дня. Сидеть в зале не было никакого желания. А вот так, когда веет легкий ветерок, деревья распускают листья, и зацветает вишня… Красота, да и только. Кстати, в заведении сидят русские. Да, да, те самые военнопленные. Оказывается, им еще и какое-то денежное довольствие положено.

Правда, деньги специальные, лагерные, которые принимают только в Эстергоме или Штурове. Те, с кем расплатились такими эрзац-кронами, потом могут их с легкостью обменять в банке, причем без процентов. А вот копить эти кроны или сложиться для побега не имеет смысла. Их попросту больше нигде не примут, вот и все.

Шестаков расположился за столом в гордом одиночестве. Вот вошли трое солдат, внешний вид которых оставлял желать лучшего. Шаромыги. Да, это слово как нельзя лучше охарактеризует их внешность. Пройдя к стойке, попросили три кружки пива. Корчмарь их обслужил с нескрываемым пренебрежением. Получив свое, они прошли в уголок, затравленно осматриваясь по сторонам.

Буквально через пять минут появились еще четверо русских солдат. Именно так, и никак иначе. Ну, не поворачивался язык назвать этих подтянутых мужчин военнопленными. В обвисших без поясных ремней, видавших виды, потертых гимнастерках, но даже в этой ситуации они оставались солдатами русской армии.

Один из них, с погонами старшего унтера, осмотрелся по сторонам и, подав своим знак, направился к столу, за которым сидели четыре русских офицера. Полковник, два подполковника и подпоручик. Сделав три четких строевых шага, солдат замер перед ними и кинул руку к обрезу видавшей виды фуражки. Тем временем его товарищи замерли при входе, вытянувшись в струнку.

– Ваше высокоблагородие, старший унтер-офицер Охримов. Разрешите присутствовать.

– Вольно, братец. Какой полк? – поинтересовался полковник.

– Сто семьдесят девятый пехотный Усть-Двинский, ваше высокоблагородие.