Константин Калбанов – И пришел с грозой военной… (страница 20)

Вечер выдался хотя и пасмурным, но теплым, и Науменко, присев в плетеное кресло на палубе эсминца, рассматривал панораму города, готовящегося скрыться под покровом ночи.

– Отдыхаете, Петр Афанасьевич?

Науменко перевел взгляд на подошедшего и быстро, но без суеты поднялся, приветствуя командира отряда миноносцев Бубнова.

– Прекрасный вид, не находите?

– Да, красиво. Но нам с вами не до красоты. Через час быть готовыми к выходу в море. Идем к островам Элиот. Поищем японский флот, а при удаче подпалим им хвост. Есть сведения, что там концентрируются десантные суда и флот Того.

– Кто пойдет?

– Из нашего отряда – вы, «Сторожевой», «Расторопный» и «Смелый». Еще четыре эсминца из первого.

– Кто пойдет старшим?

– Сам и пойду на «Расторопном». Да, Петр Афанасьевич, я знаю вас довольно давно, так что прошу вас: если вдруг случится разминуться – постарайтесь уклониться от боя, если столкнетесь с японцами. Скорее всего, на их стороне будет и численный перевес, и превосходство в скорости. Мы и без того несем большие потери. И месяца не прошло, как потеряли «Стерегущего».

– Вы это предупреждение только для меня приберегли?

– Да нет. Просто вы первый, к кому я заскочил после получения задачи. Добро, мне еще остальных предупредить.

После того как Бубнов убыл, Науменко подозвал вестового и приказал вызвать офицеров.

– Господа, нам сегодня предстоит поход в составе еще трех эсминцев нашего отряда в район островов Элиот для обнаружения флота противника. Доложите о готовности.

– Личный состав здоров и в полном наличии на борту. Минное и артиллерийское вооружение исправно, боекомплект полный, – доложил вахтенный офицер, который исполнял также обязанности минного и артиллерийского офицера, лейтенант Малеев – единственный из его офицеров имевший боевой опыт. Сам Петр Афанасьевич также обладал таковым, но это были дела давно минувшие, восходящие еще к последней русско-турецкой войне.

– Новые минные аппараты трудностей не вызовут?

– Нет, Петр Афанасьевич, да и нового-то там только устройство порохового генератора. Господи, ведь ничего сложного – а поди ж ты, никто раньше не догадался.

– Машины исправны, угля полный запас, – лаконично доложил механик Дмитриев.

– Что с главным валом?

– Все в порядке, Петр Афанасьевич, подшипники заменили еще час назад, так что проблем не предвидится. – Истребитель только вошел в строй, но неполадки все же случались: что делать, испытаний в полном объеме корабль так и не прошел.

– Навигационное оборудование в порядке, – закончил доклад штурман мичман Акинфиев.

Антон очень хотел обеспечить «Страшного» гирокомпасом – ведь трагедии, произошедшей с эсминцем, во многом способствовало то, что он попросту заблудился. Однако жизнь вносит свои коррективы. Переданный гирокомпас для эсминца Макаров попросту замылил, передав его на «Новик», который также не чурался ночных вылазок. С этим ничего поделать не могли: ведь прибор был передан в первую очередь эскадре – вот и распорядился командующий им как рачительный хозяин. Хорошо, хоть на прицелы не замахнулся: они были к малокалиберным орудиям, и им самое место именно на миноносце, а на том или ином – это уже особой роли не играло. К тому же они для всех проходили полевые испытания, а Науменко на эту роль подходил как никто другой.

Имелись на «Страшном» и два спаренных пулемета системы Горского – они были куда лучше время от времени дававших сбои «максимов»: что делать, этот легендарный пулемет все еще был сыроват. Было еще кое-что. На эсминец были переданы четыре самодвижущиеся мины с модернизированными двигателями по системе Назарова, а также немного переделаны сами минные аппараты. Теперь параллельно трубе аппарата располагалась труба порохового генератора, так что вышибной заряд, воспламеняясь в ней, через дроссельпламегасительную камеру и угловой спусковой клапан подавал газы в саму трубу, которые и выталкивали мину. Так что при выстреле мины противник не видел всполоха самого выстрела. Ну об этом уже говорилось.

– Поход будет проходить в ночных условиях, так что я попрошу вас, Андрей Михайлович, внимательно изучите карту течений в том районе: я предполагаю, погода ухудшится, так что придется идти по счислению.

– Есть, – покраснев, коротко ответил штурман, отчего на лицах офицеров обозначились лукавые улыбки.

Так уж вышло, что в самом начале Науменко взял за правило натаскивать штурмана для движения в условиях нулевой видимости, для чего штурманский стол и днем и ночью накрывали брезентом, лишая мичмана возможности ориентироваться визуально. Поэтому он прокладывал курс, полагаясь только на счисления, под светом фонаря. Не раз бывало, что отметки на карте штурмана не совпадали с истинным местонахождением эсминца. В основном это происходило оттого, что он неверно оперировал данными о течениях, которые, разумеется, вносили свою лепту в движение корабля. Ну и девиация – куда же без нее, родимой. В последнее время молодой офицер уже не делал грубых ошибок, и тем не менее Науменко решил, что будет нелишним слегка подстегнуть Акинфиева.

В восемнадцать тридцать два отряда эсминцев покинули порт и, построившись в две кильватерные колонны, двинулись по направлению к островам Элиот. Как и предполагал Науменко, погода испортилась: пошел мелкий дождь, и море заволокло туманом. Радовало хотя бы то обстоятельство, что море было спокойным.

Акинфиев, едва только они покинули базу, прикипел к своему посту и скрупулезно делал отметки на карте. Сегодня ошибаться было никак нельзя. Это уже были не учения, и хотя стол и был прикрыт брезентом, это было сделано не для проверки его знаний, а для защиты от непогоды.

Малеев и Дмитриев находились на ходовом мостике. Первый нес вахту, второй решил подышать свежим воздухом: машины работают исправно, люди свои обязанности знают и четко выполняют, так что есть возможность подышать. Чтобы скоротать время, вели неспешную беседу, облокотившись о перила мостика.

– Старик совсем загонял матросов – того и гляди буза поднимется, – глубоко затягиваясь спрятанной в кулаке папиросой, проговорил Дмитриев.

– О чем ты, Паша? – не поддержал его Малеев. – Да мы радоваться должны, что на вновь вставший в строй эсминец назначили офицера с таким опытом. А что касается матросов, то они, конечно, кряхтят и бубнят себе под нос разные недовольства, да только они не дураки – понимают, что иначе никак нельзя. Команда хотя и несплаванная, но большинство не первый год на флоте.

– Да что может понимать простой матрос? Ему бы отдохнуть да поспать вволю. Знаешь, как оно: матрос спит – служба идет.

– Вот в этом и беда многих господ офицеров.

– В чем? – удивленно поинтересовался Дмитриев.

– В том, что в нижних чинах видят только тупое быдло, которое постоянно нужно понукать и подгонять. А вот наших матросиков ни понукать, ни подгонять не нужно. Я сам наблюдал, как один из матросов набил морду другому за то, что тот вместо обычного брюзжания слишком резко высказался по отношению к старику. Я сделал вид, что ничего не заметил. Но и сам подумай: насколько хорошо стали действовать твои машинисты, а мои минеры, да и вообще команда? Так сразу и не скажешь, что это несплаванный экипаж. За короткое время Петр Афанасьевич сумел сплотить людей, а это дорогого стоит.

– Нет, результат налицо, да только и медведя в цирке на велосипеде учат ездить.

– Ты неправ. Однажды, еще будучи гардемарином, я остался жив только благодаря тому, что боцман матюгами и тычками вдолбил в меня простые истины – как надлежит действовать по тому или иному свистку боцманской дудки. Наше учебное судно попало в шторм, и меня приложило хорошенько о фальшборт, после чего выбросило в море. Меня нашли только через шесть часов, и я все это время был без сознания. А всего делов-то – услышал трель боцманского свистка и по привычке, вбитой многими тренировками и, чего там скрывать, зуботычинами нашего боцмана, надел спасательный жилет, не думая, а на одних рефлексах.

– Погоди. Ты хочешь сказать, что на учебном судне нижний чин вот так, за здорово живешь, бил гардемаринов?

– Было дело.

– И его не отдали под суд? Да куда смотрел старший офицер?

– А что было делать Отто Вильгельмовичу? Ну не дубасить же нас, сорванцов, самому! – улыбнувшись, ответил Малеев. – Да и не в обиде мы. Правда, был один, который попытался официально доложить, но мы ему быстро темную устроили. Дядьку Степана мы крепко любили.

– Ваше благородие, – вдруг подбежал к ним один из сигнальщиков, находившихся на носу.

– Что случилось? – встревоженно поинтересовался старший офицер.

– Так что, мы потеряли впереди идущий эсминец.

– Как так?

– Ну шел он впереди и шел, а потом огонь на корме пропал – видно, свернул, а самого-то не видать.

В этом не было ничего удивительного. Навигационные огни были давно погашены, и корабли шли друг за другом, ориентируясь только по фонарям, установленным на корме и устроенным таким образом, что свет в них виден, только если смотреть строго сзади, поэтому при резком повороте этот фонарь вполне легко было потерять из виду. К тому же мерзкая морось, начавшаяся пару часов назад, перешла в ливень, видимость упала практически до нуля.

– Срочно вызови командира. – Приказав это матросу, Малеев недовольно заметил, обращаясь уже к Дмитриеву: – Какой может быть поиск в таких условиях? Мы японцев заметим, только если упремся им в борт.