Константин Хайт – Самоучитель Истории Запада. Книга первая. Дела недавние (страница 7)

Еще немного о роли случая

Служба на подводных лодках всегда была делом не для слабонервных. В некотором роде она находится на противоположном полюсе по отношению к службе летчика-истребителя. Для того вся жизнь сводится к коротким мгновениям: взлет – полет – скоротечный воздушный бой – и, если повезло, домой на посадку. Все происходит так быстро, что и испугаться-то толком не успеваешь.

Работа подводника – это, в основном, ожидание. Причем ожидание в самых поганых для этого условиях: вечно текущем душном гробу, где не то, что нормально ходить – вытянуться толком нельзя. Бесконечная тишина и напряженное вслушивание, ибо зрение здесь практически бесполезно.

Для подводников Второй Мировой все еще хуже. Их лодки довольно медлительны, только точный расчет может вывести их в точку, откуда можно атаковать. Сама атака – это, как правило, долгое занудное преследование в попытке срезать угол и пересечь курс, постоянный расчет торпедных треугольников, наконец, залп – и бегство. Зачастую столь быстрое, что даже результаты своей атаки оценить не успеваешь, поскольку против надводных кораблей лодка практически беззащитна.

Бегство – это тоже ожидание. Рывок – остановка: нельзя долго шуметь винтами – затаиться, затихнуть, спрятаться. Потом снова рывок – и снова остановка. Грохот глубинных бомб и… ты либо когда-нибудь всплывешь на поверхность, либо нет. О гибели множества лодок и их экипажей мы догадываемся потом исключительно по результатам изучения архивов противника: преследовали, бомбили, всплыло пятно. Сверяем: да, была в этом районе лодка и да, не вернулась. А несколько десятков человек в лучшем случае утонули в безвестности, в худшем – много часов задыхались в своем ящике, не имея никаких шансов выбраться на поверхность.

Так вот, в сентябре 1942 года, когда американцы теряли на Тихом океане все, что только можно, японская подлодка I-19 тихо шуршала электромоторами в районе Соломоновых островов, где месяц назад началась большая тропическая мясорубка. На ее удачу мимо торопливо пробегали американские корабли: две большие авианосные группы во главе с «Уоспом» и «Хорнетом», собственно, в нее входили почти все крупные современные посудины, какими США в тот момент располагали в южной части Тихого океана.

I-19 выбрала самую жирную и близкую цель, дала торпедный залп веером и, как и надлежало, быстро и успешно слиняла вдаль. Жирная цель – авианосец Уосп – получил в борт две торпеды из шести, и, поскольку японские торпеды не чета американским, никаких дефектов не имели, вскорости пошел на дно. Что гидроакустики на подводной лодке и зафиксировали, а командир по прибытии и доложил.

В этой истории не было бы ничего примечательного, если бы не одно обстоятельство: гидроакустики ничего не зафиксировали относительно того, что случилось с четырьмя другими торпедами, и японское командование узнало об этом только после войны. А случилось вот что: эти торпеды в «Уосп» не попали. А пошли себе дальше на всю дальность своего проектного хода, составлявшую 15 морских миль. Шли они туда полчаса, а тем временем туда же прикатила вторая авианосная группа – «Хорнет» и его корабли охранения. О том, что они окажутся именно там, никто, разумеется, заранее догадаться не мог – пятнадцать миль это практически за горизонтом, да и за полчаса боевые корабли Второй Мировой успевали пройти практически столько же. Тем не менее одна торпеда нашла линкор «Северная Каролина», а еще одна – эсминец «О'Брайен». Здоровенному сундуку – в тот момент единственному современному линкору союзников на Тихом океане – взрыв причинил достаточно повреждений, чтобы отправить его в длительный ремонт. А эсминец, хоть и не сразу, пошел на дно. Так, что везло на войне не только капитану МакКласки.

О своем везении сами японские моряки, в отличие от историков, не узнали вообще никогда. Через год отдыхающую в надводном положении лодку55 обнаружил, догнал и потопил со всем экипажем другой американский миноносец. Заканчивался сорок третий год – везению японцев окончательно наставал конец.

Последний привет Средневековья

Мы очень любим считать, что любые  события объективно обусловлены, имеют ясно выраженные причины и понятные следствия. Однако, это не так. Зачастую поводом для серьезных дел может стать нечто совершенно незначительное: личная обида, несчастный, или наоборот счастливый случай, накопленная злость, или усталость. Иногда достаточно опрометчивого решения одного человека, а в другой раз все происходит по воле взбудораженной толпы.

Психология играет в истории не меньшую, если не большую роль, чем экономика, и людские страсти нередко оказываются более существенной причиной, чем доводы разума. Потому, что изучаемая нами история – это история человечества, со всеми его достоинствами и недостатками.

Второй мировой войны хотели все, но с высоты нашего времени она выглядит полным идиотизмом56. С одной стороны: крупнейшая держава мира – Великобритания, самая большая и хорошо вооруженная армия – советская, лучшая экономика – американская и страна с самым прогрессивным на тот момент общественным строем – Франция. С другой – разгромленная в пух и прах Германия, лишенная права на армию, авиацию и флот. Раздерганная на части Италия, и оторванная от мира, затерявшаяся на краю Земли Япония. Если войну выигрывает экономика, а это практически всегда справедливо, исход должен был быть решен сразу и, что называется, в одну калитку. Однако, за три года Оси удалось подмять под себя почти всю Европу, изрядную долю Азии и крупно порезвиться даже в Океании, походя громя еще недавно непобедимые армии и флоты, многократно превосходящих держав.

Как это вообще могло случиться? Как пусть не карлики, но вполне второстепенные по возможностям страны могли годами «возить» гигантов, признанных мировых лидеров, тогдашние сверхдержавы?

Обычно, это объясняют тем, что Англия, Франция, СССР и США были «не готовы к войне». Стараясь не расшифровывать, в чем именно заключалась неготовность, чтобы не приходилось объяснять изобилие советских танков и британских линкоров57. И, тем не менее, это правда – войны хотели все, но практически никто не был к ней готов. В том смысле, что «никто не хотел умирать».

Мальчишки и историки любят меряться танчиками, количеством самолетов, пехотных и моторизованных дивизий, бомбовой нагрузкой и радиусами виражей. Но война – она в большинстве случаев не про то, у кого толще лобовая броня и пушечный ствол, хотя в отдельном сражении, вроде Ютландского58 или Цусимского59, это может иметь решающее значение. Война – это про готовность стоять насмерть. Как солдаты Веллингтона60 при Ватерлоо61 или Мида62 при Геттисберге63. Когда вроде бы уже проиграли, и надо сдаваться, или бежать, а они все угрюмо держат ряды, умирают, но не уходят. И атака захлебывается, за ней другая, третья, а потом появляется кавалерия Блюхера.

Немцы тридцать девятого, да и сорок пятого, были готовы умирать. За фюрера, за Германию, за то, чтобы смыть позор Версаля64 и кровью заработать право на лучшую жизнь. Веймарская республика65 была, вероятно, не худшим местом для жизни, но местом совершенно беспросветным с точки зрения ожиданий и перспектив большинства населения. Вкалывать до седьмого пота в надежде не остаться нищим к старости – вот все, что могла предложить немцам тогдашняя власть. Неудивительно, что Гитлер с его национальным величием и мировым господством был воспринят почти как божество.

Японцы были готовы умирать за микадо примерно по тем же причинам. Унылая жизнь на перенаселенных островах, клеймо диких варваров и незавидные перспективы для всех, кому не повезло оказаться «элитой» – вполне достаточный набор мотиваторов, чтобы идти в бой, и не просто в бой, но в самоубийственную банзай-атаку66, или рейд камикадзе67.

Их противники в большинстве умирать были не готовы. Для европейцев эта неготовность упирается в Первую мировую войну, и поныне воспринимаемую многими, как самая тяжелая война в истории. Не по масштабу потерь, а по их бессмысленности. Вторая мировая – это время, когда миллионные армии совершали броски на тысячи километров, фронты вели наступательные и оборонительные операции, громадные флоты пересекали океаны, чтобы высаживать десанты на дальние острова. Да, люди при этом гибли, как мухи, но у их гибели в большинстве случаев было какое-то обоснование, причина, цель. Первая мировая – это торжество обороны, миллионы солдат в окопах и траншеях, годами не меняющих своего расположения. И артиллерия, месяц за месяцем молотящая эти окопы. Люди умирали, так и не сдвинувшись с места, не перейдя в решительное наступление и не побежав с поля боя. Год за годом.

У Второй мировой была цель. Для одних – стать господствующей расой, захватить новые земли, вылезти из нужды и забвения к славе и процветанию. Для других – избежать уничтожения, порабощения, остановить обезумевших и озверевших супостатов. У Первой мировой цели не было, вернее она была у правительств, а еще точнее – у государей воюющих держав. Другими словами, это была последняя война, устроенная королями с традиционно королевским объяснением «потому, что я так хочу».

Справедливости ради, никто из этих монархов, приходившихся друг другу ближайшими родственниками, не планировал четыре года кровавой бани. Все они были уверены в своей скорой и практически бескровной победе – немножко побряцаем оружием и разойдемся. И то, что случилось, стало колоссальным, трудно осознаваемым ударом по доверию между людьми, обществом, и правительствами, или государствами.