Константин Гурьев – Тайна тибетских свитков (страница 20)

Через два месяца профессор попросил Маслова пригласить Бокия.

Всех девятерых, будто бы прибывших в новой партии, поместили в барак к уголовникам. Целый вечер «новички» разговаривали то с одним из них, то с другим.

После отбоя им решили устроить то, что называется «пропиской», то есть поставить под контроль путем физического воздействия. Но девять человек встали плотной группой плечом к плечу. Стояли стеной и продолжали разговаривать. Так прошло три часа. Наконец «авторитету» Маркелу, который свой первый срок получил еще в девятнадцатом веке, все это надоело, и он скомандовал: «Обновить».

Один из новичков вскинул вверх левую руку. Потом медленно опустил ее на уровень глаз, поймав взгляд Маркела. Несколько секунд они смотрели в глаза друг другу. Лицо уголовника смягчилось, глаза подобрели, губы перестали сжиматься — казалось, сейчас он улыбнется. Но вместо этого он вдруг застонал, схватился за грудь и рухнул на пол.

Сквозь испуганную толпу протиснулся тот новенький, который играл в «гляделки» с Маркелом, присел рядом с вором, попросил освободить пространство — дышать человеку нечем — и склонился над лежащим, глядя в упор на его лицо.

Когда через несколько минут «авторитет» открыл глаза, новенький, наклонившись к его уху, что-то шепнул. Ошеломленный Маркел еле встал на ноги, дошаркал до кровати, сел и произнес: «Спать пора. Люди с дороги».

Следующий день начался с того, что вновь прибывшие, как и положено, отправились на работу. Никто из уголовников, конечно, не знал, что новичков увели таежной тропой в отдельно стоящий домик, где с ними продолжал работать Росохватский.

Вечером же они, как и накануне, снова стали переходить от человека к человеку, обмениваясь какими-то непонятными фразами.

Так прошло несколько дней, а потом случилось невероятное: уголовники вышли на работы!

Посмотреть на этакое чудо повалило начальство из других лагерей, из Москвы, но всем объясняли, что работающие зэки — это последствия правильно проводимой работы по перевоспитанию социально отсталого уголовного элемента, и ничего более.

Бокий Росохватского при всех хвалил. Потом, когда они остались одни, спросил, будто шутя, понизив голос: «Ну а если предположить, что человек с такими же знаниями, как вы, профессор, уж не обижайтесь, задумает устроить бунт заключенных, у него это получится?» Росохватский ответил: «Конечно, можно. Какая разница? Процессы-то в подсознании происходят те же самые», а Бокий сказал, что, ни на миг не предполагая, будто профессору в голову могла бы прийти мысль о бунте, в интересах дела хорошо прикинуть план работы по «имитации восстания». На вопрос Гордея о сроках подготовки такого плана ответил: «Вы просто думайте, а я пока подумаю насчет того, чтобы перевести вас в Ленинград, поближе к семье».

Восстание заключенных организовали в Забайкалье. Там лагеря изобиловали «местным материалом» — бывшими колчаковцами и белогвардейцами. Хотя какие уж там колчаковцы! Крестьяне, взявшие в руки оружие, чтобы защитить свой дом, семью, хозяйство. Но, если таким образом рассуждать, виноватых вообще не найти…

Главная же цель «опыта», как потом стал считать Росохватский, заключалась в том, чтобы сменить лагерное начальство: очень уж укрепился товарищ Ягода в последнее время — баланс нарушается.

Известие о восстании каким-то образом все-таки связали с необычным поведением уголовников из «эксперимента» Росохватского. Профессора поместили в карцер, допрашивали, но он занял круговую оборону, повторяя то, что «пело» и само лагерное руководство месяц назад: «Поведение уголовников, вставших на путь перевоспитания, основано на правильной методике работы с ними». Так что предъявить что-то конкретное ему так и не смогли, из карцера выпустили, отправили на работу.

Еще дней через десять появился Маслов, молча снял Гордея с обычной работы заключенных, вернул в лабораторный корпус. Ночь Росохватский провел с той же симпатичной женщиной из обслуги, а утром Маслов приказал собрать все материалы исследований, переодеться в гражданское платье и увез его в Ленинград.

Там профессора уже ждала любимая жена и не менее любимая работа. Не институт, конечно, но большая лаборатория, подчинявшаяся лично товарищу Бокию Глебу Ивановичу. И отказа ни в чем Росохватский не знал.

А Бокию надо было спешить. Нехорошо все-таки получилось с Тумэном Цыбикжаповым, но тот сам виноват. Ведь просили ж по-человечески: отдай ты эту старинную вещицу, тебе она все равно не понадобится! Отдал бы — жил до сих пор. А так что? Ни себе, ни людям.

Ну ничего, если у Росохватского все пойдет так же, как прежде, может, и сотворит профессор что-нибудь совершенно новое взамен утраченного…

Корсаков все это время слушал неотрывно, не сказав ни слова.

— Вот такая история, друг мой Игорь. Все остальное обдумывайте сами, — закончил рассказ Льгов, посмотрел на часы и сказал как-то смущенно: — Могу я у вас до утра остаться?

— Куда же вы среди ночи пойдете? — удивился Корсаков.

Льгов облегченно кивнул и, поднимаясь со стула, сказал:

— Спасибо, Игорь Викторович, за ваше любезное предложение!

И уже в дверях остановился и сказал:

— Я ведь совсем забыл, что обещал вспомнить имя того паренька-азиата, который интересовался и свитками, и работами Росохватского, помните?

— Конечно.

— Так вот, зовут его Баир Гомбоев.

13. Москва. 4 января

Проснулся Корсаков только к полудню, выспавшимся, как младенец, и сперва никак не мог понять причин тому. Потом вспомнил, как среди ночи в кромешной темноте его разбудил Льгов, присевший на корточки рядом с кроватью.

— Мне пора, — сказал он негромко, — а вы можете спать сколько угодно. А вот когда проснетесь…

И последовали рекомендации, которые напомнили Корсакову о годах армейской службы, где инструктажи бывали порой похожи на нудный пересказ приключенческого фильма. Понятно, что фильм-то хороший, динамичный, а вот описание его в дрему клонит! Но позднее им, салажатам, стало ясно, что точное соблюдение этих инструкций и есть главная гарантия безопасности — гарантия жизни!

На прощание Льгов положил на столик симку и сказал:

— У вас есть второй телефонный аппарат? Вот на него и поставьте. В ближайшее время нам не нужно, чтобы нас слушали. Мой номер на ней уже забит, так что звоните, не стесняйтесь. — Льгов посмотрел на часы и сказал: — Ох, уже без пяти пять! Так я и опоздать могу!

— Вы же говорили, что во дворе кто-то сидит и караулит, — спохватился Корсаков.

— Замечательно, что вы даже ночью об этом помните! Вот и будьте осторожны во всем, а я, как только получу результат, напомню о себе, но, скорее всего, не сегодня, — ответил Льгов. — И если мой телефон будет отключен, не впадайте в панику!

…Немного еще повалявшись в постели, Корсаков удивился, насколько точно сегодня настроены его мысли. Это было тем более удивительно, что сосредоточены эти мысли были на трех направлениях, но все они исходили от одного персонажа, от Баира Гомбоева, о котором вспомнил Льгов. Буряты — это не русские. У них однофамильцы — непременно родственники, может, и дальние, но — родственники. Тогда получается, что родственник Ойлун уже давно искал те же самые родовые бумаги, а Игорю об этом ничего не сказали. Почему? Ведь можно было бы объединить усилия, во всяком случае, сотрудничество дало бы больше, чем имелось сейчас.

Вариантов ответа он насчитал несколько, и все — с интересными продолжениями.

Во-первых, этот Баир мог вести поиски совершенно самостоятельно, и если об этом не знает Ойлун, то, конечно, не знает и Азизов.

Во-вторых, и это ответвление от первого варианта, Баир Гомбоев обратился к мужу своей родственницы, не сказав ни слова ей. И тогда то, что Ганихин, которому Азизов так доверяет, не сообщил боссу некоторые детали прошлого Ойлун, становится подробностью очень важной. Получается, что начальник службы безопасности играет с женой босса в одной команде против самого босса? Не исключено.

В-третьих, наоборот, Баир действует сообща с родственницей, вслепую используя Азизова, а может быть, и Ганихина. Корсаков вспомнил, как он и сам потерял голову из-за того, что вытворяла в постели Ойлун, и подумал, что Ганихин, кроме того, что «безопасник», еще и мужик, и сексуальным иммунитетом, скорее всего, не обладает.

Отдав много времени обдумыванию второго варианта, Корсаков вознамерился эту тему до поры закрыть. Все варианты сейчас просчитать просто невозможно, а следовательно, и пути развития событий тоже, но решение пришло неожиданно и было выражено простым вопросом: а почему не посоветоваться с Валерой Небольсиным, с которым их познакомили те же самые дела — дело «внука Николая Романова» и дело о «заговоре Ягоды».

Он набрал телефон Небольсина, но, услышав голос, явно принадлежавший человеку, находящемуся «при исполнении», вдруг вспомнил, что, если Льгов прав и за ним следят, то и телефон, конечно, прослушивают. Поэтому, вежливо выслушав ответ: «Валерий Гаврилович сейчас не в офисе», Корсаков неуверенно всхохотнул и сказал что-то вроде «Совсем забыл, что каникулы, извините за беспокойство». После этого воспользовался симкой, которую оставил Льгов, и позвонил уже по личному номеру Небольсина.

Тот обрадовался, спросил, «где находишься», и, услышав ответ, стал отчаянно ругать Корсакова и вызывать его «на природу». Корсаков спорить не стал, вину свою признал и дал слово исправиться в ближайшее время. На вопрос Небольсина, «куда прислать машину», ответил, что сейчас не сможет, а вот ближе к вечеру будет готов. Небольсин поругался еще для порядка, но в принципе вариант одобрил.