Константин Гурьев – Тайна старого городища (страница 73)

— Ты скоренько организуй Павлу Алексеевичу хороший стол, а по пути поговори вон с тем человеком в очках. Его зовут Михаил Иванович. Поинтересуйся, как он себя чувствует… А то я тут совсем запарился, — пояснил он Гридину.

И крикнул удаляющейся Полине:

— И полетишь с ними, будешь его контролировать. Мы тебя на обратном пути подхватим.

Отдав распоряжения, повернулся к Гридину:

— Ну, кажется, все учтено, а?

— Да, — согласился Гридин. — Давайте ваши вопросы.

— Присядем, — предложил Пономарев. — Теперь о том, что видели вы лично, так сказать, своими глазами? Вы ведь видели?

— Конечно, — кивнул Гридин. — За четверть века, прошедшую с тех времен, я так и не перестаю ломать голову в поисках разгадки.

— Вы считаете, что Сапожникова говорила правду? — спросил Пономарев.

— Безусловно! Она была совершенно адекватна, никаких признаков психоза или маразма, никаких обстоятельств, которые заставляли бы сомневаться в том, что она говорила о чем-то таком, что сама пережила, — без каких-либо сомнений ответил Гридин.

— Ничего не возражу, — кивнул Пономарев. — Вы искали такие здания?

— Искал, — признался Гридин. — Домик в Лебяжске-то я обследовать не мог. Меня ведь после тех событий много лет не было в России… Да и довольно долго просто боялся снова прикасаться к этой теме. А потом…

Он закурил.

— Ну, чтобы не тянуть. Видел. Видел в Словакии, во Франции, в Германии и в Польше.

— Есть существенные различия? — вклинился вопросом Пономарев.

— Различия, конечно, есть. Это же не типовой проект, — улыбнулся Гридин. Но различия, можно сказать, мелкие, а вот сходство — главное, существенное! И заключается оно в том, что у нас называют «цокольным этажом», а в Германии «эрдгешоссе». «Ерде» по-немецки — земля, то есть сущностный перевод этого слова в данном конкретном случае — «этаж, уходящий в землю».

— Вы это считаете существенным? — спросил Пономарев.

— Сейчас поясню, — кивнул Гридин. — Когда вел изыскания о доме Суховых, беседовал я с одним коллекционером, который мне презентовал ксерокс весьма редкой книги. Книга о роде Хёенбергов. К сожалению, ксерокс пропал вместе с моими вещами, которые остались у Суховых…

— Кстати… Простите, что перебил, — вмешался Урванцев. — Вы у них бывали после тех событий?

— С Марией встречался, но не в России, а в доме — нет, не бывал. Мария сказала, что дом они продали после всех этих событий, а идти к новым хозяевам было глупо.

Урванцев кивнул, а Пономарев напомнил:

— Итак, история рода…

— Да, да, история… Кстати, не совсем рода… Но это чуть позднее, — сказал Гридин. — Так вот, в книге описывалась весьма сложная система внутренних коммуникаций замка Хёенбергов. Дело в том, что в замке сочетались ходы горизонтальные с ходами вертикальными. Причем переходы от одних к другим были весьма искусно скрыты, замаскированы так, чтобы их не смог найти непосвященный. Не исключено, что там есть и какие-то ловушки, рассчитанные на незваных гостей.

— Как их найти, как распознать? — снова перебил Урванцев.

— Увы, Глеб Станиславович, проинструктировать ваших бойцов я не смогу, — развел руками Гридин. — Если только в самом общем виде.

— Ну, хотя бы в самом общем… — согласился Урванцев. — Не хотелось бы все тут разрушать техникой. Красота ведь, согласитесь.

— Да, я ведь в вопросах поиска несведущ, — признался Гридин. — Осторожнее надо, вот, пожалуй, и все. У вас ведь есть какая-то техника… ну… просвечивания, что ли…

— Жаль, — не скрывал разочарования Урванцев. — Ладно, я вас на время оставлю. Надо людям задание дать, а то время идет.

Он отошел, а Пономарев продолжал:

— Вы ведь не просто издалека обозревали здания, которые видели, как говорите, и в Словакии, и во Франции…

— Конечно, не только обозревал, — подхватил Гридин. — Там ведь историческую память хранить проще.

— Почему? — удивился Урванцев.

— Почему? — повторил Гридин. — Вот, смотрите… Есть на самом востоке Голландии городок Лоссер, а на самом западе такой же крохотный — Слёйс. Однажды мы с моей подругой из одного города в другой доехали за пять часов, успев при этом еще и пообедать не спеша. И в этой самой Голландии краевед, вроде нашего Михаила Ивановича, может совершенно спокойно за день съездить в любое место и ознакомиться с любой достопримечательностью, и с коллегами пообщаться. Фактор времени и пространства весьма важен в таких делах.

— Ну да, — кивнул Пономарев. — И таких мест, как это «чертово городище», там, видимо, быть не может.

— Да, так вот, — вернулся к разговору Гридин. — Беседуя именно с такими краеведами, выяснил я одну интересную деталь. Если верить их словам, если они опирались на настоящие данные, а не выдуманные, то здания эти возникали во вполне определенный период времени.

— В какой? — в голосе Пономарева звучал живой интерес.

— Люди, которые приходили, строили эти дома и были их первыми хозяевами, появлялись там лет за двадцать-тридцать до важных исторических событий, которые потом потрясали эти страны. Обо всех говорить не стану, но, например, домик во Франции был построен людьми, переехавшими в эту местность лет за двадцать до того, как вспыхнула Французская революция. А в этой местности в августе и сентябре тысяча семьсот восемьдесят девятого года, когда крестьяне просто-напросто уничтожали помещиков и их усадьбы, время Большого террора, была отмечена наибольшая активность крестьян. Убивали не только помещиков-аристократов, но и всех, кто им служил, включая таких же крестьян, как и сами нападавшие.

— И какие у вас подозрения? — уточнил Пономарев.

— «Подозрения» — слишком сильно сказано, — усмехнулся Гридин. — Для подозрений мало данных. Но вот, например, такой же домик в Польше находится на территории, которая в прежние времена относилась еще даже не к Германии, а к Пруссии и находилась неподалеку от территории, принадлежавшей России. И построили его люди, пришедшие откуда-то, сразу после того, как Наполеона погнали из России, исчезли в те дни, когда вспыхнуло польское восстание тысяча восемьсот тридцатого года. Так что…

— Версия массового воздействия?

— Не исключаю, — кивнул Гридин. — Это ведь иллюзия, будто большая политика делается в белых рубашках. «Там», — он ткнул пальцем вверх, — считают, что принимают решения, но решения одних сталкиваются с решениями других здесь, — он ткнул пальцем в землю. — А здесь все решают такие, как мы, как вы. Простые люди. А простые люди, как ни печально, любят сказки.

— То есть в версию некоего союза декабристов и ссыльных поляков вы верите? — спросил Пономарев.

— Вряд ли такой союз мог сложиться, — после короткого молчания ответил Гридин. — Контакты и человеческие симпатии отдельных людей вполне вероятны, а союз, да, еще и союз действенный…

Он поморщился, выражая сомнение.

— Судите сами: навести мосты, сплотиться, построить этот дом, создать столь мощную систему… На это нужны годы и, прежде всего, добрая воля. А много доброй воли к сотрудничеству может быть у русского дворянства и польской шляхты, которая его во всех грехах обвиняет?

— Тогда — что? — спросил Пономарев. — И не говорите, что вы не искали ответа уже давно.

— И не скажу, — усмехнулся Гридин. — И версия у меня, конечно, есть, и версия вполне в духе современных теорий.

— И? — подтолкнул Пономарев.

Видя, что Гридин молчит, будто решает «сказать не сказать», продолжил:

— Миссия службы, которую я представляю, заключается в том, чтобы действовать на опережение всех попыток оказывать воздействие на Россию во всех возможных формах. Меня сейчас интересует — имеем ли мы дело с такой попыткой в данном конкретном случае. Если имеем — кто за этим стоит? И, по-моему, вы знаете достаточно много, чтобы иметь свое собственное мнение.

— Ну, что же… Вы правы…

— Ребята начали обследование, так что будем ждать, — невольно перебил его возвратившийся Урванцев. — Не помешаю?

— Садись, конечно, — кивнул Пономарев. — Тут одно за другое может уцепиться, так что ты нам нужен.

И обратился к Гридину:

— Продолжайте, Павел Алексеевич.

— Версию «Хёенбергов» я отмел довольно давно, не вписывалась история одного рода во все продолжения, — заговорил Гридин. — Слишком многое приходилось бы им приписывать, чтобы объяснять многие факты. Однако и игнорировать преемственность было невозможно. Конечно, если за дело взяться всерьез, с вашими возможностями, то и фактов будет больше, и, следовательно, база для осмысления расширится.

Пономарев кивнул, но попросил:

— Продолжайте! Все, что вы говорите, вертелось у нас, как отрывки соображений. А у вас — стройная концепция!

— Создание какого-то первого ядра, а точнее, его возникновение, — продолжил Гридин с воодушевлением, — я бы все-таки, как и с этим пресловутым родом, связал с эпохой Крестовых походов. Ведь туда, в эти походы, отправлялись те самые «крестоносцы», которых дома-то и не ждал никто. Ну, может быть, за небольшим исключением.

Он увидел удивление на лице Урванцева и воскликнул:

— Так ведь основа того миропорядка — феод. А феод — это неделимая собственность, совершенно четкая и неизменная система. И если у феодала, например, двое сыновей, то феод после отца станет собственностью старшего сына, а младший всю жизнь будет находиться у него в полной зависимости. И если даже старший брат умрет, то его наследником по закону будет его сын, а не его младший брат. Так что в Крестовые походы двинулись не только те, кто жаждал освободить Гроб Господень, а те, кого не устраивал существующий порядок. Укрепиться на Ближнем Востоке крестоносцы не смогли, и пришлось им в массе своей возвращаться, откуда пришли. То есть в подчиненное положение к старшему брату, а то и вовсе — к племяннику.