Константин Гурьев – Тайна старого городища (страница 4)

Сейчас, среди дня, можно было подробно рассмотреть все то, что называлось «домом бабушки».

Бревна, из которых был сложен и дом, и какие-то небольшие строения, и даже забор, удивляли своей толщиной и добротностью.

Прервав осмотр, он взглядом стал искать место, куда можно было бы бросить окурок, когда сзади раздался все такой же недовольный старушечий голос:

— На, держи. — Она протягивала ему проржавевшую консервную банку. — Бросай туда эту свою… вонь.

Воронов ощутил какое-то неудобство, будто его застали за делом не совсем приличным, и пробормотал:

— Да я вот искал, куда бы…

— Ну, вот, сюда и бросай, — бабка повернулась и пошла в дом.

Но Воронов спросил ей вслед:

— Это у вас такой строительный материал?

— Чево? — бабка повернулась и уставилась на него непонимающим взглядом.

— Ну…

Воронов замялся на пару секунд, потом начал объяснять:

— Очень дорогое дерево, наверное. Дорогое жилье у вас получается, а?

Бабка продолжала смотреть на него с недоумением, потом степенно ответила.

— Дорогое? А кому платить-то?

Слегка развернулась и повела рукой в сторону:

— Тут лесов-то много — руби хоть что.

Помолчала и добавила вроде как извиняясь:

— Нашему-то дому уж больше века. Его еще прадеду ставили, когда он на прабабке женился, а она уже дедом моим беременна была. Так что на том месте уже давным-давно новые деревья выросли.

Воронову показалось, что она даже усмехнулась.

— О чем ругаемся? — сладко потягиваясь, к ним шла Ирма.

— Да, не ругаемся мы, — успокоил ее Воронов.

— Чего мне с ним ругаться-то? — обозначила свое отношение бабка. — Ты бы до магазина сходила, Ирка.

— До магазина? — оглядела себя Ирма. — Ничего, не сойдут тут с ума от такого вида?

Весь ее наряд — шортики и маечку — можно было бы называть «мне нечего скрывать».

Бабка, однако, только фыркнула:

— Кому ты тут нужна со своим хахалем! Иди давай!

Едва выйдя со двора, Воронов спросил:

— А в магазине-то что ей купить?

Ирма рассмеялась:

— Да, ничего ей не надо! Она теперь год будет всем рты затыкать рассказом о том, какая у нее внучка красавица и хахаль у внучки богатый и молодой!

— И красивый! — добавил Воронов, но Ирма хохотнула.

— Им твоя красота фиолетово. Главное, что молодой и богатый?

— Молодой? — все еще пытался кокетничать Воронов.

— Да, у них и в пятьдесят мужик еще молодым считается, — уколола Ирма.

Они шли по пустынной улице, состоящей точно из таких же заборов из толстых бревен, как у бабки, и пыль сразу оседала на ногах. Воронов недовольно поморщился, а Ирма скинула босоножки и пошла босиком.

Она сразу стала на полголовы ниже, но Воронова удивляло другое: лицо ее посвежело и даже покрылось румянцем.

— Да, ты на глазах преображаешься, — сделал комплимент Воронов, и Ирма, довольно улыбнувшись, кивнула головой.

— Иногда я думаю, на кой же черт я живу в этом бедламе по имени Москва, когда есть такое чудо! А потом снова все начинается, и я не представляю себе жизнь без этих столичных бегов и скачек, — негромко сказала она и продолжила неожиданно: — Давай я тебе покажу село, а, Воронов. Я ведь тут долго жила.

Рассказчицей она оказалась хорошей, время от времени удивляясь тому, как много она помнит. Проходя мимо каждого двора, подробно перечисляла тех, кто жил в этом доме во времена ее детства и юности, порой припоминала что-то интересное об этих семьях. В завершение прогулки, когда уже шли к «родовому гнезду», рассказала и легенду о возникновении села.

Выходило, если верить ее рассказу — а почему бы ему и не верить, — что много лет назад появился здесь славный казак Балясный, пришедший со товарищи через несколько лет после того, как знаменитый Ермак, нанятый купцами Строгановыми, двинулся через Урал-камень покорять Сибирь, и было это во времена Ивана Васильевича Грозного.

В бою с лихими людьми, которые проживали в этих местах уже давно и уступать земли не хотели, казак Балясный был ранен. Когда его соратники отдохнули после боя несколько дней и собрались идти дальше, он попрощался с ними и остался на опушке леса, потому что идти дальше не мог, а быть обузой не хотел.

Товарищи его, оставившие ему провизии на несколько дней, были уверены, что жить Балясному оставалось совсем чуть-чуть, и были несказанно удивлены, когда через несколько лет, вновь оказавшись в этих краях, увидели Балясного, но уже не на опушке лежал он, а хозяйничал в селении, которое тут сам и основал.

Обзавелся за эти годы Балясный женой — то ли турчанкой, то ли армянкой, а может, и цыганкой — и детьми. И установил тут порядки строгие, но простые и понятные, которым все подчинялись. Почти добровольно подчинялись. Балясный, как гласила легенда, до восьмидесяти лет не болел, за молодухами ухлестывал и кулаком мог быка свалить. И все здесь так понравилось утомленным жизнью казакам, что решили они тут же осесть, благо им бояться было некого. Теперь пусть их боятся!

Так и стала расти деревня, потому что все хотят жить в месте, где его не только уважают, но и защищают всем миром. Правда, одно осталось изначально решенным и навеки принятым: не было в Балясной — так стали называть деревню — церкви. Решили, что коли уж тут живут и православные, и магометане, и иудеи, да и иные могут прибиться, то лучше бога не гневить и молиться каждому у себя дома.

Ирма, увлеченная и возбужденная своей новой ролью, продолжала разговор и за столом, куда бабка усадила нас, едва мы вошли во двор, да еще и отругала, что «мотались, как абрашкина корова, а люди языком за вами трепали», но видно было, что ей было приятно. Ведь «трепать языком» соседи, видимо, прибегали сразу же, едва их видели.

Ну… такие вот в Балясной нравы…

Воронов только сейчас глянул на часы и удивился: за прогулкой и разговором время незаметно подошло к обеду. И сразу засосало где-то под ложечкой, захотелось есть.

Тем временем бабка, не знавшая ничего о семинарах по оптимальной организации дня и управлении временем, совершенно ненаучно стала накрывать стол, отправив обоих мыть руки.

Пока мыли руки, бабка вынесла к столу настоящий чугунок со щами. Тут, как назло, в ворота стали стучать.

Бабка не обратила на это никакого внимания, и стук продолжался. Ирма несколько раз порывалась открыть ворота, но натыкалась взглядом на бабкин запрет. Она продолжала молча, но зримо негодовать, когда раздался громкий голос:

— Ирма, я ведь знаю, что ты меня слышишь.

Воронов удивился, увидев, как обрадовалась Ирма, бросившаяся к воротам, но еще больше его удивило, как мгновенно выражение лица бабки стало вдруг совсем домашним и мирным.

— Герасимыч приперся, — проворчала она, пряча улыбку. — Как-то ведь прознал, хрыч старый!

«Хрыч старый» на старика совсем не был похож. Напротив, казалось, что мужчина лет шестидесяти, не более, специально подкрасил волосы и нарисовал на лице морщины. Так просто, для солидности. И голос у него был надтреснутый, немолодой. Но походка легкая и рукопожатие твердое.

— Иван Герасимович, а это Леша, — представила Ирма Воронова гостю.

— Я вот Ирме рассказываю, что издалека вас увидел, да не сразу ее узнал! — широко и радостно улыбался нежданный гость, и добавил: — Очень приятно — Овсянников.

Потом повернулся к Ирме и сделал полшага назад:

— Ну, ты совсем не изменилась, Ирма, только повзрослела, стала настоящей красавицей и женщиной. Она ведь здесь в школу ходила несколько лет. Ты ведь и заканчивала тут? — обратился он к Ирме.

— Да, — кивнула она, не переставая радостно улыбаться. — И выпускные экзамены помню.

— Да-да, — кивнул Овсянников, — Лену Гуцул, например.

Он хитро взглянул на Ирму, и вдруг оба расхохотались.

Хохотали долго и, глянув друг на друга, снова хохотали, стоило на мгновение смеху утихнуть.

— Ленка Гуцул, — повернулась Ирма к Воронову, — очень боялась математики, боялась, что забудет формулы. Кто-то ей подсказал, а может, сама додумалась, но только написала она все важные формулы на ногах.

Видимо, вспомнив ту картину, Ирма опять расхохоталась.