Константин Гурьев – Тайна старого городища (страница 38)
Вот так она мне сказала и сразу же поднялась, пошла на кухню, кофе варить, и кофе мы пили с булочками, будто не было никакого разговора. Так мы и день дожили, а ночью вдруг просыпаюсь с томлением во всем моем теле. Вы сейчас, наверное, глядите и усмехаетесь, а было мне в то время двадцать семь лет. А это, между прочим, возраст, когда в женщине женское-то только созревает. Что девчонки знают о телесной любви? Уж воистину томление плоти и беспокойство гениталий. Мы с мужем любовью занимались раза-два в неделю, да учтите, что я его последний раз видела аж весной сорок первого. Потом он отбыл к себе в корпус, а там и война началась. И уже больше полугода я без мужской ласки жила. Ну а тут проснулась и понимаю, что представляла я во сне Георгия Константиновича. Назвать его красавцем нельзя было, но то, что он умел нравиться женщинам и производить впечатление, было видно сразу.
Днем мы словом не обмолвились, вечером сели у камина все вместе, что-то читали, а потом Агния поднимается и говорит:
— Ну, девочки, идемте, сегодня я вас спать уложу и историю расскажу.
И началась у меня жизнь двойная и почти бессонная. Скажу только вам, Павел Алексеевич, что лучшего мужчины у меня не было. Сама не пойму, откуда в нем было столько умения понять женское желание! Вы ведь, мужчины, самцы. Вам природный инстинкт удовлетворить надо. И винить вас в этом вроде как негоже. Да мы вас и не виним. А он наслаждался не своим инстинктом, а мной и моим удовольствием.
Собственно, с этого все и началось. Неожиданно выяснилось, что я очень громко веду себя… Ну, вы понимаете… И Жорж стал меня уводить в свой кабинет. Кабинет находился в угловой комнате, самой удаленной от той, где спали девочки. Двери у кабинета были толстые и закрывались плотно. Там мы с Жоржем и наслаждались друг другом. И скажу вам честно, никакой вины я не ощущала, и никакого желания раскаяться не было. Была только радость женщины! И еще мне нравилось, что он не спешил уснуть. Иногда мы долго о чем-нибудь беседовали, лежа на диване, который стоял в его кабинете, и любуясь телами друг друга в полумраке комнаты.
Однажды Жорж был в каком-то необыкновенном состоянии. Он читал стихи, пытался петь, а потом вдруг попросил меня ничему не удивляться. Взял свой шарф и завязал мне глаза. Взял за руку и повел за собой. Потом что-то щелкнуло, раздался какой-то звук, будто дерево о дерево трется …
Кабинет у него был большой, но все равно, по моим представлениям, мы должны были уже достичь стены, а мы не останавливались.
— Осторожно, Катенька, тут ступенька, — предупредил он меня и поддержал так, что его рука легла мне ниже талии.
Я так вздрогнула от этого прикосновения и возбудилась, что не заметила какого-то изменения. Потом осознала, что мы идем по лестнице вниз. Потом — по ровной поверхности, а потом я услышала звук открываемой двери. Дверь была тяжелая, кажется, металлическая. Потом он подтолкнул меня, я сделала еще несколько шагов вперед.
И он снял повязку с моих глаз.
Невозможно описать впечатление, которое произвело на меня то, что я увидела там, в этой «пещере Аладдина». Помещение размером, наверное, метров десять на десять, довольно высокое. Кирпичная кладка образовывала своды, по стенам были развешаны картины, вдоль стен стояли старинные предметы, на полках — книги в кожаных переплетах с застежками, кажется, из золота. И почти отовсюду исходило сияние драгоценных камней.
Поверьте, Павел Алексеевич, до войны я часто бывала во многих шикарных домах и квартирах Москвы, посещала и любителей старины. Но нигде я не встречала собранными вместе и десятой доли того, что хранилось в подвале домика в провинциальном городке.
Жорж посадил меня на кожаный диван. Необычное, совершенно необычайное ощущение: прикасаться кожей тела к коже мебели. Нечто невероятное! И мы снова занялись любовью. Жорж говорил потом, что в ту ночь я кричала невероятно громко!
Екатерина Кирилловна улыбнулась мечтательно!
— Было уже почти утро, Жоржу надо было собираться на работу, и мы пошли наверх. Никогда не прощу себе, что была так невнимательна и не осмотрела наш путь подробно.
Накинув халат, я сразу же отправилась в свою комнату. То ли необычное приключение, то ли накопившаяся усталость были причиной тому, что я проспала весь день. Я проснулась только под вечер, когда собирались ужинать. Выйдя к столу, я увидела Жоржа и улыбнулась ему. Он улыбнулся в ответ, как мне показалось, несколько виновато.
На следующий день, ближе к обеду, в двери дома постучали. Агния Львовна дверь открыла и сразу же позвала меня. На пороге стоял красноармеец.
— Ну, вот теперь точно вижу — вы! — радостно сказал он и поздоровался: — Здравствуйте, Екатерина Кирилловна, поклон вам от мужа вашего товарища генерала Сапожникова Алексея Трофимовича.
Оказалось, что в июле сорок первого муж оказался в окружении с остатками нескольких полков. Собрал всех, кого смогли разыскать, и пять дней пробивались к своим, идя вслед за наступающими немцами. После возвращения написал нам на наш адрес в Москву, но ответа, естественно, не получил, кроме своего же письма с надписью, что адресат выбыл в неизвестном направлении. Потом муж искал нас долго, используя все свои связи и знакомства. Узнав, что мы ехали в Сибирь, но оказались в этом городе, еще больше встревожился и, решив, что мы тут голодаем, отправил сюда своего солдата с «передачей для семьи». Правда, «передачей» эти два солдатских мешка, переполненных всякой снедью, называть было трудно. Кроме того, приехавший к нам от него сержант Грибанов Денис Иванович побывал в военкомате и там выправил нам какой-то особый аттестат, по которому мы совершенно законно получали с той поры весьма приличную прибавку к нашему и без того нескудному столу. Правда, несмотря на это, не реже раза в два-три месяца приезжал Грибанов и привозил «посылочки». Как уж мужу удавалось устраивать такие командировки — не знаю!
Но все это я рассказываю вот почему. Грибанов у нас оставался два дня, и все это время девочки буквально не отходили от него, расспрашивая, конечно, о папе. В школу они, естественно, в эти дни не ходили. Грибанову стелили в гостиной, и мы с Жоржем просто не решились на ночные хождения. Потом у меня начались обычные женские дела, а потом, совершенно неожиданно, Жоржа вызвали куда-то на несколько дней. И наши волшебные ночи на все это время прекратились.
Когда наконец мы смогли быть вместе, радости нашей не было предела. К утру мы уже изнемогали от усталости, но вожделения наши не уступали друг другу. И вдруг во мне шевельнулась капризная дама.
— Жорж, я хочу отдаться тебе на том самом диване. Ты помнишь, как скрипела его кожа? — обратилась я к любовнику.
Меня сразу насторожила пауза.
— Какой диван, друг мой? О чем ты?
Мне показалось, что он шутит. Неуместно и неумело, но шутит.
— Ах вот как! Мы уже забываем пикантные подробности, — я пыталась добиться своего. — Может быть, милейший Жорж, вы и меня не сразу вспомните?
— Нет, ангел мой, тебя я просто не смогу забыть никогда, — серьезно ответил он.
— Ну а диван в подвале?
— Диван в подвале? — и удивляется настолько натурально, что я стала сомневаться: а было ли это? А не впала ли я в легкое безумие удовлетворенной женщины?!
— Да, диван в подвале, — подтвердила я почти автоматически.
— Но, друг мой, ты ошибаешься. В этом доме нет подвала. Ты же знаешь, что даже запасы мы держим в сарае.
Это была правда, запасы, которыми мы питались всю зиму, в самом деле хранились в сарае.
И говорил он, глядя мне прямо в глаза, искренне.
В общем, я усомнилась и подумала, что, может быть, все это мне приснилось. Ну, мало ли что бывает! Тем более что вскоре произошел еще один случай, когда я была уверена, что все происходит со мной в реальности, а утром выяснилось, что мне все померещилось, но это уж совсем интимное. Вы и так уже бог знает что обо мне подумали!
Вот так мы и продолжали жить странной семьей. Наступила осень, потом зима, снова долгие вечера и ночи, когда мы с Жоржем уходили в какой-то иной мир. Поверьте, я вам об этом рассказываю, чтобы потом не пришлось возвращаться.
Весной сорок четвертого Жорж пришел домой раньше обычного и рассказал нам с Агнией, что к нему в школу приходил офицер из военкомата. Сообщил, что пришел запрос из Крыма. Сестра Жоржа еще в тридцатом году вышла замуж за врача и уехала к нему в Крым. У них родились два мальчика — Борис и Глеб.
Когда наши оставили Крым, Тамара, младшая сестра Жоржа, с семьей остались там. В общем, все, что удалось узнать, это то, что Тамару и ее мужа убили, кажется, крымские татары. Их детей, двух мальчиков, спасли соседи. Кажется, тоже крымские татары…
Мальчиков привезли где-то в середине июня. Господи, какие они были изможденные! Знаете, в тот момент я начала ненавидеть немцев!
Ну а окончательно ненавистью я заболела осенью того же, сорок четвертого…
Я ведь, в сущности, мало что знала о семье Суховых, хотя и жила у них, и отношения у нас с Жоржем были очень серьезные.
В конце октября снова, в который уже раз, приехал Грибанов. Когда Агния открыла ему двери, рядом с ним стояло человеческое существо, как сама Агния потом сформулировала, а в руках у Грибанова был какой-то огромный пакет, почти сразу же заверещавший.