Константин Гурьев – Дело, которое нужно закончить (страница 36)
— …позвонят Кондакову, разбудят его, мирно спящего в палатке на берегу озерка, и вежливо, деликатно, всячески извиняясь, пригласят на срочное совещание, необходимость которого невозможно объяснить по телефону, но которое, увы, никак нельзя провести без него. Будут уверять, что это не отнимет много времени. Когда он приедет, когда уже все будет готово к началу заседания, его спросят, как бы между прочим, где находитесь вы, Онисим Васильевич. Всем ведь известно, что вы с ним заядлые рыбаки и находитесь в постоянном, но честном соперничестве, не так ли? И что скажет Кондаков?
Стародубов очень внимательно смотрел на Воргу:
— Вы думаете, он скажет, что вы на рыбалке даже не появлялись? Конечно, он так не скажет из простого нежелания сплетничать! Вдруг вы у женщины! И Кондаков скажет, что вы остались дремать в палатке, потому что о том, что и вас вызывают, речи не было.
Стародубов говорил спокойно, будто читая вслух газетную статью:
— Выслушав ответ Кондакова, ему предъявят все, о чем я вам уже сказал: ваше прибытие к самолету, ваша высадка тут, в Городе, и, главное, аудиозапись ваших заявлений о ближайшем будущем некоторых уважаемых людей. Ну конечно, показания этих бандитов тоже.
Помолчав, Стародубов задал риторический вопрос:
— Каково будет продолжение? Кстати, я не уверен, что Сергей Дмитриевич в курсе ваших дел, и, значит, вы уничтожите не просто своего покровителя, но и человека уважаемого и нужного. Надо ли говорить о последствиях для вас лично? — После крохотной паузы добавил: — Уж о семье молчу…
И в самом деле замолчал.
Ворга тоже молчал, но, просидев так минуту, начал ерзать на стуле, вертеть головой, разминая шею. Потом сказал тоном почти беззаботным:
— Ну, хрен с вами, давайте договариваться…
— Вы, видимо, переволновались, — перебил Стародубов. — Договариваться я вам не предлагал. Вы просто должны написать заявление по собственному…
— И потом жить с голой задницей? — хмыкнул Ворга.
— …желанию, — будто не услышал его Стародубов. — Бумагу эту я передам руководству, а уж оно будет решать.
— Думаю, Кондаков скажет слово в вашу поддержку, — проговорил молчавший все это время Рябов.
— Да уж, скажет, — усмехнулся Ворга. — Вы ведь теперь его этому вашему жиденку сдадите с потрохами, а?
— А зачем? — спросил Стародубов. — В мои задачи не входил сбор данных для борьбы внутри руководства, так что… — Он внимательно смотрел на Воргу, потом будто сам себя перебил: — Да что я вас уговариваю-то? Варианты я перечислил. Выбирайте.
— Где писать-то? И на чем? И чем? — почти засмеялся Ворга, но чувствовалось, что напряжение его не спадает.
Стародубов осмотрелся:
— Так… — И крикнул в дверь: — Капитан, загляни!
А когда тот вошел, сказал:
— Ты этих увози, оформляй, а мы потом все заявления привезем…
Капитан молчал, и видно было, что ему такое развитие событий не нравится. Рябов вмешался:
— Нет, так не пойдет. Давайте все официально, а главное, для галочки, как говорится: надо, чтобы там все видели нашу толпу, чтобы все в кабинетах, а ожидания в коридорах, и бумаги сразу регистрировались. Правильно я говорю, товарищ капитан?
— Так точно, — согласился полицейский и добавил: — А еще вам важно, чтобы все это на наших камерах зафиксировано было. — Он посмотрел на Стародубова: — А то мало ли что…
— Пожалуй, правильно, — согласился и тот. — Вези и оформляй, как положено, а мы позже подъедем.
— Адвоката своего привезете? — спросил капитан. — Чтобы потом никто не прикопался.
Стародубов повернулся к Рябову, и тот, поняв, что он имеет в виду приезд Уланина, сказал:
— Капитан, вы лучше пригласите кого-то из местных, серьезного, в ком уверены, — повернулся к Стародубову и пояснил: — Если начнется тут какая-нибудь карусель, то местному проще будет ориентироваться, а мы пришлем ему помощников, если понадобится.
Капитан кивнул и направился к выходу. Тем временем Ворга подписал все, что нужно было, и, протягивая бумаги Стародубову, сказал:
— Распорядись, чтобы меня прямо в аэропорт отвезли и усадили на ближайший рейс в Москву.
Потом перевел взгляд на Рябова и, весело поблескивая глазами, пояснил:
— Устрою там скандал с привлечением пассажиров, чтобы был повод объяснить срочное увольнение. И заметь, никакой дискредитации светлого образа Консорциума!
Он улыбнулся Рябову, так спокойно, будто ничего и не случилось.
В общем, Онисим Васильевич становился самим собой, и Рябов, успев подумать, что с увольнением еще не все ясно, перебил:
— Так не годится, Онисим Васильевич. — И, отвечая на невысказанный вопрос Ворги и Стародубова, пояснил: — Если ты узнал, что я в Городе, то вполне вероятно, что и кто-то другой узнал, так? А если знает, где я, и сопоставит, откуда со скандалом летишь ты, то…
Ворга кивнул:
— Голова ты, Виктор! — повернулся к Стародубову: — Тогда — на ближайший рейс куда-нибудь на юг, — помолчал и уточнил: — Но не то чтобы на берег моря… Просто на ближайший… — Он осмотрелся. — На какой машине меня повезут? Устал я что-то…
Стародубов подозвал одного из своих парней:
— Отвезешь Онисима Васильевича в аэропорт, возьмешь билет на тот рейс, который он сам назовет… — потом посмотрел на Воргу и сказал тоном вроде шутливым: — Но не за границу, конечно… не за границу… — и пояснил: — Выходные-то короткие, мало ли какие неожиданности…
— Да не волнуйся, Дима, — широко улыбнулся Ворга. И, будто мстя за все, покровительственно пошлепал по спине, а потом дал легкий подзатыльник.
Едва он отошел, Рябов повернулся к Стародубову:
— Вы вообще как тут оказались, Дмитрий?
— За Воргой давно стали присматривать, и маршрут его нас удивил, — ответил Стародубов. — Но в тот домик я примчался по команде.
— По команде? — удивился Рябов. — А кто командовал?
Стародубов улыбнулся и мотнул головой в сторону Ромы. Рябов удивился еще сильнее:
— Ты-то как обо всем узнал?
— Вот вы даете! — закатил глаза Рома. — Вы же сами мне велели за Ниной этой смотреть! А если среди ночи увозят, то это как?
Рябов улыбнулся, но Рома не утихал.
— Между прочим, я давно про клады и золото говорил, — упрекнул он Рябова.
— Ты всерьез думаешь, что в золоте дело? — удивился Рябов.
— Ну, а эти блатные с вами шутили, что ли? — ехидно спросил Рома.
21
После всего произошедшего определиться по времени было трудно, то ли завтракали, то ли обедали — не важно! Важно, что все постепенно возвращалось, кажется, в обычное состояние, и Рябов неожиданно осознал, что завтра уже надо быть в Москве, потому что в понедельник… И он поймал себя на мысли, что впервые за многие годы он не ощущает радости последних дней отдыха. Все прежние годы, когда бы ему ни удавалось найти неделю-полторы на отдых, в последние дни он, все еще наслаждаясь обстоятельствами отдыха, предчувствовал то восхитительное напряжение, которое охватит его по пути в первый рабочий день! Он знал, что несколько дней у него в голове будут скользить воспоминания о прекрасных беззаботных днях, но воспринимал их, пожалуй, как осеннюю листву, которой можно очаровываться, но нельзя воспринимать всерьез, и радостно прощался с тем и теми, кто был рядом в эти дни.
А здесь, в Кричалиной, в Городе… Наверное, тогда, много лет назад, никто из этих людей, исключая, конечно, Нину, не был ему так близок и дорог, как сейчас. Он с улыбкой поймал себя на том, что мечтает просыпаться в Бутылёве и выходить во двор босиком и с сигаретой в руках…
Но следом пришел вопрос насущный, реальный: что же делать со всем этим? С тем, что началось с момента его приезда, с тем, что никак нельзя было назвать близящимся к завершению, особенно после того, что случилось этой ночью. Рябов уже окончательно решил для себя, что у Стаса и его «компаньонов» не было никакого интереса к бумагам профессора Доброхотова, кроме «карты кладов», и возле Бутылёва они его караулили только в надежде, что именно там находится такая карта… Стоп! Если они его ждали возле Бутылёва, где, по их убеждениям, была эта самая «карта кладов», то зачем они его повезли куда-то? Не проще ли было подождать, пока он придет в себя, и заставить его вернуться в дом и взять все, что им нужно? Эта мысль застучала в голове, требуя внятного ответа на простой вопрос: что делать? Ну вот обнаружил он, Виктор Рябов, залежи доброхотовских мыслей! Дальше что? Рассказать Зенченко о бумагах, найденных в Бутылёве, — Рябов решил, что так и будет именовать домик, несмотря на сарказм Нины, — означало, что тот захочет эти бумаги забрать. Он ведь уже так и сказал! Возражать против этого было мало оснований, да и смысл? Кто будет изучать эти бумаги, кто станет работать с ними? Нина? Даже не смешно… Если все бумаги отдать Зенченко, он поведет себя как нормальный современный топ-менеджер и поручит эту работу новому «исполнителю», который получит некий «результат», но имя Дениса Матвеевича Доброхотова там не будет даже упомянуто. Допустить этого Рябов не мог, значит, разговор с Зенченко нужно вести как-то иначе! Свешников, который тоже ехал сюда, как сам сказал, для обмена знаниями, если допустить его к бумагам Доброхотова, извлечет из них пользу только для себя, и Рябов готов помочь ему в решении проблем, но чем это поможет тому делу, которому отдавал последние годы жизни профессор Доброхотов! Рассуждая обо всем и ни о чем, Рябов не услышал, как подошел Геня.