Константин Градов – Прорыв (страница 6)

— Сорок мало.

— Знаю, что мало. — Он задержал ответ, решая, говорить ли дальше. — Подполковник, у соседей справа то же самое. Ни один из них не донёс. Не оттого, что скрывают, а оттого, что не ходили щупать и полагают по виду, будто пробито. Я сорок выстрелов дал вам, а не им, единственно за кусок проволоки на моём столе.

— Тогда дайте эти сорок соседям, — предложил я. — У них шире фронт.

— У них в донесении стоит «проходы удовлетворительны».

— Так они не ходили щупать.

— Знаю, — сказал Ланской. — Дать им против их же бумаги я не могу. Отменить бумагу — тем более.

Он помолчал.

— Сколько вам надо на этот рукав по вашему счёту?

— Шестьсот.

— Значит, получите сорок.

Я записал этот разговор в тот же день, слово в слово, покуда помнил, и убрал листок к прочим, отдельно от двадцати.

В одиннадцать часов Тарабрин сел у щели с книжкой и часами.

Сорок выстрелов пришли не подряд, а с растяжкой в сорок минут, по одному в минуту. Мы смотрели на них втроём: я, Тарабрин и Свиридов, поднявшийся к нам со своего пункта.

Земля вставала на том же месте, и всякий раз казалось, что вот теперь-то и подняло кол.

— Двадцать первый, — говорил Тарабрин. — Двадцать второй. Перелёт, шагов на десять. Двадцать третий.

К концу дым снесло, и стало видно.

Один кол лежал. Второй стоял косо. Проволока между ними провисла и оттого выглядела хуже, чем была, а всё прочее, три ряда на пятьдесят шагов, стояло нетронутым.

— Два аршина, — Свиридов опустил бинокль. — Хорошая стрельба и два аршина.

Насмешки в этом не было ни на волос, и оттого вышло тяжелее.

Тарабрин записал число выстрелов, время и то, что вышло, закрыл книжку.

— Ваше высокоблагородие. А это в двадцать листов войдёт?

— Войдёт.

— Как записывать? Что сорок выстрелов на проход мало — так это и до нас знали.

— Записывай не «мало», — сказал я. — Записывай: сорок выстрелов дали два аршина, считал такой-то, при мне, двадцать третьего мая, с одиннадцати до без двадцати двенадцать. Число врать не умеет, а «мало» умеет.

Час атаки назвали в шестом часу вечера.

Утро двадцать четвёртого. Не мне одному — по всему участку, и не через нас, а сверху, обычным порядком, так что к вечеру об этом знали все, включая кашеваров, которые от этого знания сварили на треть больше положенного.

Кашу эту носили по ходу в вёдрах, и Сорока, приняв своё, поглядел в ведро и сказал громко, чтобы слышали молодые:

— Вот теперь верю. Начальство про нас забывает всегда, окромя двух случаев: когда наградные пишут и когда завтра дело.

— А третий случай? — спросил кто-то из новых.

— Третьего, милый, не бывает. Ешь.

Ели много и молча, и кашевары ушли с пустыми вёдрами прежде срока.

Я сел с Туровым, Михеевым и Свиридовым под германской дверью и выложил то, что у меня выходило.

Выходило простое. Левый рукав открыт, и в него пойдёт первая партия. Правый цел, и в него по расписанию пойдёт вторая, а вторая — это шестьдесят с лишним человек, и они дойдут до проволоки и станут перед ней в полный рост под фланкирующим огнём.

Чтобы этого не было, проволоку надо резать руками, ночью, до атаки.

— Не выйдет, — Свиридов ответил, не дав мне договорить. — С трёх часов и до рассвета по обоим рукавам работают лёгкие. Ваши люди будут там под ними.

— Значит, огонь снять.

Свиридов посмотрел на меня поверх своей дощечки.

— Снять огонь с правого рукава на два часа, — сказал я. — С двух до четырёх. Ваш расчёт, ваша просьба по команде, моя ответственность на бумаге.

— Германец выйдет чинить, как только мы замолчим.

— Он и так выходит. Я его вчера видел в двадцати шагах от Шадрина.

Свиридов подумал и вынул мел.

— Тогда так, — сказал он. — Я не молчу вовсе, а переношу эти два часа на левый рукав и на изгиб. Германцу это скажет, что мы взялись за левый, потому что правый нам будто бы и не нужен. — Он написал на дощечке две цифры и повернул её ко мне. — Врать ему всё равно приятнее, чем молчать.

Михеев раскрыл книжку.

— Кого пишем?

— Шадрина. Ковтуна. Дроздова.

Три фамилии он вписал, не подымая головы, и остановился, потому что четвёртой не было. Четвёртым туда просился я, и все трое это знали, и знали, что вчерашний разговор кончился раз и навсегда.

— Четвёртым пиши меня, — сказал Туров.

Он сказал это ровно, как называют своё имя в списке дежурных.

— У вас первая партия.

— Первая партия войдёт в левый рукав, где дыра в пятнадцать шагов. Её проведёт Тарабрин, я его натаскивал с апреля. — Туров стянул с левой руки перчатку, которой у него теперь была одна, и положил её на ящик. — А во второй партии, ваше высокоблагородие, шестьдесят четыре человека, и им идти в тот рукав, который резать буду я. Это, по-моему, честно.

Михеев вписал четвёртую фамилию и поставил против всех четырёх час: два пополуночи.

Потом очинил карандаш ножом и в правом столбце, где со вчерашнего вечера стояло одно имя, поставил второе — Мезенцев, с пометкой о том, что жив и отправлен.

Вторую партию я обошёл сам, перед темнотой.

Шестьдесят четыре человека, из них двадцать один — из пришедших двадцатого. Они сидели по нишам и чинили то, что чинить уже было не нужно.

Я не стал говорить им, что проволока перед ними цела. Сказал другое: что ночью её будут резать, что резать пойдут четверо, что имена четверых такие-то и что к рассвету проход будет.

— А ежели не будет? — спросил из темноты голос, которого я не узнал.

Врать тут было нельзя, потому что через восемь часов всё равно откроется.

— Тогда пойдёте не в проход, а вдоль проволоки влево, к левому рукаву, и войдёте следом за первой партией. Порядок этот повторим сейчас с каждым отделенным. Он длиннее и хуже, и он у вас будет.

Сорока подошёл ко мне уже в темноте и стал рядом, глядя туда же, куда и я.

— А хорошо, ваше высокоблагородие, что вы им про запасную дорогу сказали, — заметил он вполголоса. — Солдат, он ведь чего боится? Не что худо будет. А что худо будет, а никто не подумал.

Глава 3

Перекат

В два часа Свиридов перенёс огонь на левый рукав, и над правым стало тихо.

Тишина эта была хуже стрельбы. Всю ночь у нас над головами ходило железо, и человек к нему притерпелся; теперь оно ушло влево, и правая половина мира осталась голой.

Четверо вышли сразу, без задержки, потому что задержка тут и есть самое опасное.

Я стоял у бруствера и слушал.