Константин Градов – Год Урожая 7 (страница 41)

Молодые жили теперь своим домом — мишкина «квартира при мастерской» за два года доросла до полноценной половины нового дома, — но обедать Лиза с Пашкой приходила к свекрови: так распорядилась сама Валентина Андреевна, и распоряжение это, по форме хозяйственное, по сути было устройством дома, который отказывался пустеть. Катина комната стояла наготове к каждым каникулам; теперь рядом с ней обживалась «пашкина» — с кроваткой, которую Мишка, конечно же, оборудовал самодельным механизмом укачивания, и механизм этот Валентина Андреевна решительно отключила: «Внука я как-нибудь руками покачаю. Руки, Мишенька, в этом деле пока вне конкуренции».

Дед Пашки-маленького в эти дни ходил по хозяйству так, словно ему в общий баланс жизни внесли строку, перевешивающую все остальные. И только Валентина, знавшая это лицо двадцать три года, видела под радостью то, чего не видели другие: муж что-то считал. Поздним вечером, в кухонный их час, она спросила прямо:

— Паш. Внук родился, войну кончили. А ты считаешь чего-то, я же вижу. Чего считаешь?

— Годы, Валюш, — ответил он, помолчав. — Пашке сейчас две недели. В школу пойдёт в девяносто шестом. Хочу, чтобы было куда пойти. Чтобы школа стояла, и ферма стояла, и чтоб у его отца работа была. Вот это всё и считаю. По годам. — Он повертел в руках пустую кружку. — Знаешь, я раньше для кого строил? Для деревни, для людей, для нас. А теперь у меня появилась самая точная единица измерения. Пашка. Всё, что я делаю, теперь меряется просто: достоит до Пашки или не достоит.

Крестить Пашку или не крестить — вопрос этот, невозможный ещё пять лет назад, деревня обсудила вслух, у магазина, как обсуждала теперь многое из невозможного. Мишка, инженер и комсомолец недавнего призыва, мялся; Лиза была «за», её мать — «обязательно»; решающее слово, по общему ожиданию, оставалось за дедом-председателем, и дед сказал то, что потом пересказывали как анекдот и как мудрость одновременно: «Я в эти дела не вмешиваюсь по должности. А по-человечески скажу так: лишней защиты у ребёнка не бывает». Крестили тихо, в районной церкви, без огласки, но и без пряток — время прятаться кончалось на глазах, и по тому, как спокойно деревня приняла новость, было видно: кончалось оно здесь давно, просто теперь об этом стало можно вслух.

В школе у Валентины Андреевны шёл свой фронт: к сентябрю обещали десятый класс, и она воевала за него с упорством, за которое муж звал её «наш облоно». Аргумент у неё был один, зато несокрушимый: список. Список детей дальнего порядка — двадцать шесть фамилий, родившихся за последние пять лет, — который она носила на каждое совещание и выкладывала перед каждым начальством: «Вот. Это не цифры, это Дашки и Серёжки. Через семь лет им идти в десятый. Куда — в район за тридцать вёрст?» Начальство сдавалось по очереди, как сдаются перед стихией.

В конце февраля в Рассветово пришло три письма, и почтальонша тётя Дуся, разнося их, всякий раз говорила «пляшите», потому что письма были хорошие.

Первое — из-за границы, от Виктора Петровича: старик поздравлял с внуком (узнал от Левина, левинская разведка работала на пенсии не хуже прежнего), писал, что зимует у тёплого моря, скучает по снегу «как дурак» и читает в тамошних газетах про советские перемены «с чувством, которое не переводится ни на один из моих шести языков». Второе — из Чимкента, от Сапара: бахчевой его кооператив пережил зиму, делегация собиралась к маю, и Сапар официально предупреждал, что везёт деда — «который по верблюдам. Готовьте вашего, который по муравьям. Пусть спорят, нам наука».

Письма Виктора Петровича председатель читал теперь по-особенному — это заметила Валентина Андреевна и однажды спросила, почему он всякий раз уносит конверт в комнату и читает стоя, у окна. Муж подумал и ответил: «Привычка, Валюш. Когда читаешь последнего из учителей — сидеть как-то не выходит». Отвечал он старику в тот же вечер, не откладывая, и письма его — это знала уже почта в лице тёти Дуси — уходили за границу толстые, с фотографиями: деревня, ферма, Пашка, трактор на постаменте. Старый аналитик в далёкой тёплой стране собирал из этих фотографий свою картину — и, судя по ответам, картина выходила у него точнее многих газетных.

А третье письмо было казённое, из облисполкома, и в нём сообщалось, что решением сессии депутату Дорохову П. В. поручается возглавить комиссию по развитию крестьянских и кооперативных хозяйств области — новую, первую такую в республике, создаваемую «в порядке эксперимента». Председатель прочитал, хмыкнул и положил письмо в папку, на которой ещё с прошлого года было выведено рукой Зинаиды Фёдоровны: «Поручения. Входящие». Папка была толстая. Зинаида Фёдоровна, подшивая, заметила без выражения: «Шестое поручение за год. В прежние времена давали выговоры, теперь дают поручения. Прогресс, я считаю».

Было в той зиме и другое — то, о чём в правлении говорили вполголоса и что председатель называл коротко: «начинается». Из магазинов района пропадал то сахар, то мыло; в Курске у молочного на Семёновской очередь теперь занимали с шести; по хозяйствам области пошли первые невозвраты — заготконтора задерживала расчёты на месяц, потом на два. «Рассвет» держался своим: переработка, магазины, прямые договоры — паутина, плетёная десять лет, оказалась тем, чем и задумывалась: страховкой. На февральском правлении председатель сказал об этом прямо: «Год будет труднее прошлого, а следующий — труднее этого. Запасаемся не паникой — запчастями, семенами и терпением. Работаем по плану. План у нас, как известно, на плохую погоду». Правление записало в протокол «информацию принять к сведению», и в этом сухом обороте было всё рассветовское отношение к надвигающемуся: к сведению приняли, работать продолжаем.

Зима стояла до середины марта, а потом в одну неделю сошла, как сходит занавес, — и под ней оказались живые озимые, мокрая сильная земля и одиннадцатая для председателя, первая для Пашки-маленького рассветовская весна. У мастерской, на шпалах, оттаивал от инея старый ДТ-75 с латунной табличкой. Кузьмич, проходя мимо, обтёр табличку рукавом — привычка, появившаяся у него с прошлого апреля, — и сказал трактору, как говорил теперь всегда, вместо «здравствуй»:

— Стоишь? Стой. Скоро сеять.

Весна шла на деревню широким фронтом — с юга, по логам, с граем грачей над ракитами, — и каждый в Рассветове встречал её своим инструментом: Андрей — графиком сева, Лёха — дефектовкой, Зинаида Фёдоровна — сметой, Валентина Андреевна — списком первоклассников на сентябрь, Колька — токарным станком в самохинской мастерской, где по вечерам уже визжала под резцами первая ученическая сталь. А председатель встречал её, как встречал все одиннадцать своих вёсен: проходом по краю поля, ладонью в землю — тёплая ли. Земля была тёплая. Земле, единственной из всех участников этой истории, не было никакого дела ни до мостов, ни до съездов, ни до того, что собиралось со страной, которая её пахала. Земля умела одно, зато навсегда: отвечать урожаем тому, кто работает.

На том и стояли.

Глава 22

«Девяносто первый»

Девятнадцатого августа, в начале седьмого, меня поднял с постели не будильник — тишина. Радио, которое Валентина включала на кухне в шесть, играло не утреннюю программу, а музыку, и музыка была та самая: я узнал её с третьего такта, потому что ждал её — по моим прикидкам, неточным, плюс-минус сезон — уже год. «Лебединое озеро». В дверях кухни стояла Валентина с полотенцем в руках и слушала, ещё не понимая, а я уже надевал рубашку.

— Паш, чего это они с утра балет?..

— Это не балет, Валюш. Это объявление. Сейчас скажут.

И сказали — про состояние здоровья, про невозможность исполнения обязанностей, про комитет по чрезвычайному положению. Диктор читал ровно, как читают по приказу, и от этой ровности обращение звучало страшнее любого крика. Я слушал стоя, застёгивая пуговицы, и ловил в себе странное: ни удивления, ни страха — только сосредоточенную собранность человека, к которому пришла давно ожидаемая комиссия. Три года, с самого закона, мы готовились к плохой погоде, не зная её точной даты. Дата пришла.

В правлении к восьми собрался весь актив, не сговариваясь, — как собираются к пожару. Уборка шла вторую неделю, и первое, что я сказал, было про неё:

— Комбайны — в поле. Всё остальное — потом. Хлеб политикой не интересуется, он осыпается.

— А ежели?.. — начал кто-то от двери.

— А ежели что? — Я обвёл глазами контору. — Что у нас могут отнять? Урожай? Пусть приедут и попробуют убрать его сами, я посмотрю. Работаем. Мишка, радио своё включи и передавай сводки как обычно. Именно как обычно — это сейчас самое важное слово.

В обед девятнадцатого позвонил Дымов — голосом тихим и официальным: область ждала указаний, указания противоречили друг другу, и аппарат, по его выражению, «работал в режиме сломанного компаса: стрелка крутится, корпус цел». Он не спрашивал совета — он спрашивал, как сосед спрашивает соседа через забор, что сеять: «Вы у нас человек, который всегда готов. Скажите старому референту: чем это кончится?» Я ответил то единственное, что мог: «Аркадий Семёнович, я не пророк. Но я хозяйственник, а у хозяйственников есть примета: если в доме начали двигать мебель посреди уборки — дом скоро продадут. Берегите архивы. Новой власти, какая бы ни была, понадобятся люди, у которых бумаги в порядке». Он помолчал и сказал «спасибо» так, как говорят за большее, чем сказано.