Константин Градов – Год урожая 4 (страница 6)

Тринадцать месяцев. Минус один — февраль. Осталось — двенадцать.

За двенадцать месяцев — запустить хозрасчёт, довести до результата, открыть магазин, расширить сеть, укрепить связи с Корытиным, пережить андроповские чистки, не потерять Артура и — не сломаться самому.

Программа — амбициозная. Но когда она была — скромной?

УАЗик выехал на знакомый поворот — указатель «Рассветово, 3 км». Огни — далёкие, тёплые. Дым — из труб. Дома — мои, в смысле — мои люди, мой колхоз, моя ответственность.

Хозрасчёт — мечта. Но за мечту — платят. Стрельников назвал цену — контроль. Принимаю. Потому что знаю: через тринадцать месяцев Стрельников потеряет покровителя. Андропов умрёт. Черненко — заморозит всё. Стрельников — ослабнет. А хозрасчёт — останется. Потому что к тому моменту — он уже будет работать. И отменить работающую систему — сложнее, чем запретить идею.

Это я знаю точно. Из будущего. Из 2024-го, где каждый стартап — хозрасчёт, каждый бизнес — хозрасчёт, каждая семья — хозрасчёт. Только здесь — 1983-й. И слово «хозрасчёт» — революция.

Которую я — запускаю.

С санкции обкома, с инспектором в комплекте и с первым секретарём на проводе.

Ладно. Бывало и труднее.

Дома — Валентина, ужин, тепло. Кате — расскажу про Курск (без подробностей). Валентине — расскажу всё (почти всё). Завтра — правление, бригадиры, Кузьмич, Крюков, Зинаида Фёдоровна. Объяснять. Убеждать. Запускать.

Новая эпоха — новые правила. Орден — на лацкане. Стрельников — на проводе. Хозрасчёт — в голове.

Дальше.

Глава 3

Совещание я назначил на понедельник, десять утра. Правление, полный состав: бригадиры, агроном, парторг, бухгалтер, завхоз, переработка. Все.

Люся обзвонила с утра — привычная цепочка: конторский телефон, потом — пробежка по деревне, у кого телефона нет. К десяти — собрались. Кабинет — тесный, восемь человек вокруг стола, который рассчитан на шесть, и воздух, который к одиннадцати будет такой, что хоть ножом режь: табак, тулупы, кирзовые сапоги, запах солярки от Степаныча — въевшийся навечно.

Кузьмич — у окна, привычное место, руки на коленях, кепка — на столе. Пятьдесят пять лет, лицо — выдубленное солнцем и ветром, как карта Курской области, вырезанная из дерева. Рекордсмен. Тридцать пять и два — его цифра, его гордость, его поле номер четырнадцать. Рядом — Андрей, помощник бригадира, тихий, широкоплечий, с тетрадкой (завёл — с нового года, записывает всё, аккуратным почерком). Степаныч — напротив, крупный, рыжеватый, борода — лопатой, глаза — хитрые. Тридцать центнеров — его прорыв прошлого года. Митрич — в углу, маленький, сухой, молчаливый, как ключ от сейфа: не блестит, не шумит, но без него — никуда. Двадцать семь центнеров — стабильно, без подвигов, без провалов.

Крюков — агроном, пятьдесят лет, публикация в «Земледелии» — в рамке, на стене кабинета (я повесил, он смущался, потом — привык). Нина Степановна — парторг, пятьдесят семь лет, тридцать пять из которых — в партии, блокнот на коленях, ручка — наготове. Зинаида Фёдоровна — бухгалтер, пятьдесят восемь, каллиграфический почерк, очки на цепочке, тревога в глазах (чувствует — будет что-то непривычное). Антонина — бригадир фермы и переработка, ватник, командный голос, руки — рабочие. Лёха Фролов — завхоз, двадцать восемь лет, самый молодой за столом, но — три склада, ни одной недостачи за пять лет.

Люся принесла чай — в стаканах, без подстаканников (это вам не обком), сахар — в общей сахарнице, ложка — одна на всех. Демократия.

— Товарищи, — я встал. — У меня — новость. Хорошая.

Восемь пар глаз — на мне. Кузьмич — спокойно, ему хорошие новости — не новость. Степаныч — с интересом. Митрич — без выражения (у него на лице — одно выражение: «ну, давай»). Нина — настороженно (хорошие новости от Павла Васильевича — обычно означают, что впереди — много работы). Зинаида Фёдоровна — тревожно.

— Обком одобрил проведение в колхозе «Рассвет» эксперимента по внедрению элементов хозяйственного расчёта. Решение бюро обкома, подпись — первого секретаря Стрельникова. Формально — эксперимент. Фактически — мы переходим на новую систему управления.

Тишина. Та самая — деревенская, густая, когда люди переваривают слова и не уверены, радоваться или бояться.

— Палваслич, — Кузьмич первый. Всегда — первый. — Это чё ж такое — хозрасчёт?

— Это, Иван Михалыч, — я сел обратно, — означает, что каждая бригада с этого момента — не просто «выращивает зерно». Каждая бригада — считает. Сколько потратила солярки. Сколько потратила удобрений. Сколько стоил ремонт техники. Сколько — семена. Сколько — зарплата. А потом — сколько вырастила зерна и за сколько это зерно можно продать. Разница — это результат бригады. Не центнеры — результат. Не гектары — результат. А рубли — результат.

Кузьмич молчал. Морщил лоб. Я видел: слова доходят, но — медленно, как вода через глину. Три года он работал по подряду — сколько вырастил, столько получил. Честно, понятно, по-крестьянски. Теперь — считать. Не урожай — деньги. Не валовку — экономику.

— Палваслич, — Кузьмич почесал затылок. — Мы три года пахали. Хорошо пахали. Тридцать пять центнеров — это же не фунт изюма. И что — теперь ещё и считать?

— Кузьмич, — я наклонился к нему. — Подряд — это «сколько вырастил». Хозрасчёт — «сколько вырастил минус сколько потратил». Разница — считается по бригаде.

— В смысле — моя? Бригадная?

— Частично. Слушай внимательно. Бригада вырастила на сто рублей, потратила на шестьдесят — разница сорок. Из этих сорока — шестьдесят процентов идёт в общеколхозный фонд. Двадцать четыре рубля. Это — правление, бухгалтерия, клуб, дороги, ремонт техники общего пользования, школа, медпункт. Всё, чем пользуетесь, но что бригада не производит. Остальные сорок процентов — шестнадцать рублей — ваши. Бригадные. На премию, на доплату, на то, что решите сами.

— Шестнадцать из сорока? — Кузьмич нахмурился. — Это ж меньше половины.

— Меньше. Но раньше — ноль. Из сорока рублей разницы бригада не получала ничего. Всё шло в общий котёл, и ни ты, ни Степаныч, ни Митрич не знали — куда. Теперь — знаете. Шестьдесят процентов — колхозу, и вы видите, на что: зарплата Зинаиды Фёдоровны, которая вам ведомости считает, солярка для котельной, ремонт дороги до райцентра. Сорок процентов — вам. И это — не подачка. Это — заработанное. Если потратили на восемьдесят — разница двадцать, ваши — восемь. Если на девяносто — ваши четыре.

— А ежели на сто десять?

— Значит, работали в убыток. И премии — нет.

Степаныч поднял руку:

— Палваслич, а вот эти шестьдесят процентов — кто решает, куда? Правление?

— Правление. С утверждением на общем собрании. Смета общеколхозных расходов — открытая. Каждый рубль — на виду. Если Кузьмич считает, что на клуб тратим много, а на дорогу мало — пусть скажет на собрании. Это — его право. Хозрасчёт — не только бригадный. Хозрасчёт — весь колхоз. Включая правление.

Кузьмич замолчал. Я видел: включился. Не ум — чутьё. Крестьянское, вековое, генетическое: «разница — моя» — это он понимал. Пусть не вся — но своя, заработанная, посчитанная. Это — язык, на котором русский крестьянин говорит с землёй тысячу лет. Сколько посеял, сколько собрал, сколько потратил — разница кормит семью. Колхоз убил эту арифметику — всё в «общий котёл», все равны, результат — общий, стимул — нулевой. Подряд — вернул кусочек. Хозрасчёт — возвращает больше. Не всё — потому что колхоз не единоличное хозяйство, есть общие расходы, и это справедливо, — но значительную часть.

— Ежели так, — Кузьмич сказал медленно, — то я — за. Сорок процентов от сэкономленного — лучше, чем ноль процентов от несчитанного. Только, Палваслич, — я бригадир, не бухгалтер. Я считать умею, но — по-своему. А тут — небось бумажки будут?

— Будут. Но — помогу. И Зинаида Фёдоровна — поможет.

Зинаида Фёдоровна, при упоминании своего имени, побледнела. Потом — порозовела. Потом — поправила очки и сказала тихо, но — отчётливо:

— Павел Васильевич, это же… бухгалтерия другая нужна. Совсем другая. У меня — типовые формы. Валовой учёт. Трудодни. Начисления. А тут — себестоимость по бригадам? Рентабельность по цехам? Это же — как… как заново всё строить.

— Знаю, Зинаида Фёдоровна. Поэтому — учимся. Вместе.

— Тридцать лет в бухгалтерии, — она покачала головой. — Тридцать лет. И такого — не видела.

Степаныч поднял руку — по-школьному, от чего Крюков усмехнулся.

— Палваслич, а горючка? Она ж у нас — общая. Заправка — одна. Как считать — кто сколько потратил?

Хороший вопрос. Правильный. Степаныч — мужик с головой: не урожайностью единой, он и маршруты тракторов оптимизировал ещё в прошлом году, когда я об этом даже не заикался. Природный логист.

— Каждый трактор — путевой лист. Заправка — по путевке. Литры — на бригаду. Просто. Механик — ведёт журнал, Лёха — сверяет с остатками на складе. Раз в месяц — баланс.

— Это же сколько бумаги… — Лёха крякнул.

— Много. Но — считать лучше, чем не считать. Потому что когда не считаешь — не знаешь, куда утекает. А у нас — утекает. Не воруют — просто не следят. Не от жадности — от привычки. Привычка — «всё общее, значит — ничьё». Хозрасчёт — это когда «общее» становится «наше конкретное, бригадное, посчитанное».

Митрич — молчал. Смотрел в стол. Шевелил губами — считал. Митрич всегда считал: в уме, без бумажки, быстрее любого калькулятора. Двадцать семь центнеров — не рекорд, но — стабильно, три года подряд, без провалов. Митрич — не герой, Митрич — машина. Надёжная, тихая, точная. Я знал: хозрасчёт — для Митрича будет естественным, как дыхание. Он и так считает — просто до сих пор — в голове. Теперь — будет на бумаге.