Константин Градов – Год урожая 3 (страница 28)

— А его — какие?

— Его — «я не трус». Его — «все идут, а я — нет». Его — что скажут ребята, что скажет деревня, что скажет Генка.

— Генка — его друг, Генка поймёт.

— Генка — поймёт. А остальные? Мальчишки, которые через год — в военкомат? Девчонки, которые смотрят на тех, кто в форме? Деревня, которая привыкла: мужик — отслужил?

Она была права. Я — думал категориями карьеры, будущего, рационального выбора. Мишка — думал категориями деревни, где он жил, учился, рос. Для меня армия — потеря двух лет и риск контузии. Для Мишки — билет в мужское братство, в «свой среди своих», в уважение, которое в деревне даётся не дипломом, а — повесткой.

— Что делать? — спросил я.

— Не запрещать, — сказала Валентина. — Ты уже — не запретил. Хорошо. Но — показать. Не рассказать — показать. Что институт — это не бегство. Что учёба — это мужество. Что быть умным — не стыдно.

— Как — показать?

Валентина помолчала. Расправила покрывало — привычный жест.

— Крюков, — сказала она. — Мишка его уважает. Крюков — не служил. Крюков — учился. И — Мишка видит, как Крюков работает: на поле, с тетрадкой, с лупой. Мишка однажды сказал мне: «Мам, Крюков — крутой.» Крутой — это на мишкином языке — высшая похвала.

Крюков. Человек, который не был в армии, не был на фронте, не был нигде, кроме Тимирязевки и курских полей. И при этом — человек, которого уважает вся деревня. Не за военные заслуги — за знание. За тетрадку. За тридцать два центнера, которые без него — были бы двадцать.

— И ещё, — добавила Валентина. — Поговори с ним не как начальник. Как отец. Скажи ему — что ты чувствуешь. Не что ты думаешь — что ты чувствуешь. Мишка — не Кузьмич. Ему не нужен план. Ему нужно знать, что отец — боится за него. По-настоящему.

Боится. Да. Боюсь. Не как председатель, который рассчитывает риски, не как управленец, который строит стратегию, — как отец, который каждую ночь думает: а если? А если — повестка, а если — Афганистан, а если — «груз двести»? А если — глаза, как у Андрея? А если — хуже?

Я не сказал этого Мишке. Говорил про осциллографы. Про лаборатории. Про лейтенантов и дипломы. Говорил — головой. А нужно было — сердцем.

— Спасибо, Валь, — сказал я.

— Иди спать, Паш, — ответила она. — Завтра — скажешь.

Три дня Мишка молчал.

Не демонстративно — просто молчал. Ходил в школу. Паял. Ужинал. Отвечал на вопросы — коротко, вежливо, «нормально». Катя, почувствовав что-то, тоже притихла: не лезла с рисунками, не просила почитать стихи, не дёргала. Дети — чувствуют напряжение, как животные чувствуют грозу: не понимают, но — затихают.

На третий вечер — среда — Мишка вышел из комнаты. Я сидел на кухне, читал «Курскую правду» (птицынскую статью — третий раз, не потому что интересно, а потому что — ждал).

— Бать, — сказал он.

— Мишка.

Он сел. Положил руки на стол — и я увидел: канифольные пятна, длинные пальцы, руки инженера. Руки, которые собирали усилитель, паяли платы, крутили резисторы. Не руки солдата — руки создателя.

— Я поговорил с Крюковым, — сказал он.

Я не ожидал. Не я отправил Мишку к Крюкову — Валентина подсказала, но — не отправила. Мишка — сам.

— О чём?

— Спросил: «Иван Фёдорович, вы — жалеете, что не служили?»

— И что он ответил?

— Сказал: «Нет. Потому что я — на своём месте. Армия — для тех, кому нужна армия. Мне — нужна была земля. Я — на земле. И — не жалею ни дня.» — Мишка помолчал. — А потом сказал: «Мишка, ты — не я. Тебе — не земля нужна. Тебе — провода. Иди к проводам. Это — не трусость. Это — правда.»

«Иди к проводам. Это — не трусость. Это — правда.»

Крюков. Тихий, скромный, с тетрадкой и лупой. Человек, который сказал подростку то, чего я — со всеми своими корпоративными презентациями и стратегическими аргументами — сказать не мог. Не потому что не знал слов — потому что не имел права: я — отец, а отцу подросток не верит по определению. Крюков — другой: не родственник, не начальник, просто — человек, который на своём месте. И которому — веришь.

— И? — спросил я.

— И, — Мишка выдохнул. Длинно, как выдыхают перед прыжком. — Политехнический. Радиоэлектроника. Поступаю — на следующее лето.

Пауза.

— Но, бать, — добавил он, и взгляд — прямой, открытый, мишкин, — если что — я не трус.

— Ты — не трус, Мишка, — сказал я. — Ты — умный. Это — дороже.

Он кивнул. Встал. Пошёл к двери. Обернулся.

— Бать.

— Что?

— Спасибо. Что — не запретил.

И ушёл. Паяльник зажужжал через десять секунд.

Я сидел на кухне. Один. Чай — остыл (традиция). За окном — октябрь, темно, фонарь на улице — жёлтый круг на мокром асфальте.

Мишка — решил. Политехнический. Не армия. Не Афганистан. Не казарма, не наряды, не ударная волна, не пустые глаза. Политехнический. Радиоэлектроника. Осциллографы, генераторы, микропроцессоры. Будущее, в котором — Мишка.

Я закрыл глаза и подумал: спасибо. Не Мишке — Валентине. Которая сказала: «Не запрещай — покажи. Скажи — что чувствуешь.» И Крюкову — который сказал то, что нужно было сказать, теми словами, которые нужны были Мишке. «Иди к проводам. Это — не трусость. Это — правда.»

Команда. Снова — команда. Не я один — все вместе. Валентина — мост. Крюков — голос. Мишка — решение. Я — только начал. Закончили — они.

Так — правильно.

Валентина вошла на кухню — тихо, в халате, с распущенными волосами. Посмотрела на моё лицо.

— Решил? — спросила она.

— Решил. Политехнический.

Она села. Помолчала. Потом — положила руку на мою. Просто — положила. Ничего не сказала.

За стеной — Мишка паял. Из его комнаты — запах канифоли и тихое жужжание. Звуки будущего инженера, который только что — сам, без приказа и без давления — выбрал свой путь.

Через стену — Катя спала. С безухим зайцем, который лежал на подушке рядом, как верный солдат, прошедший все бои.

Ходики тикали.

Октябрь. До поступления — девять месяцев. Девять месяцев подготовки: физика, математика, черчение. Девять месяцев, за которые Мишка — или подтвердит решение, или — передумает. Но — я знал: не передумает. Потому что Мишка — упрямый. Мой сын. Если решил — значит решил.

А армия — рядом. Повестки приходят в восемнадцать. Мишке — восемнадцать в ноябре восемьдесят второго. Если не поступит — заберут. Значит — должен поступить. Значит — физика, математика, черчение. Значит — я помогу. Валентина — поможет. Крюков — если что по математике — поможет (Крюков считает так, что любой политехнический профессор позавидует).

Мишка — справится. Он — умный. Он — упрямый. Он — мой.

А я — отец, который не запретил. Который — попросил. И которому — поверили.

Это, пожалуй, — самая трудная победа за три года. Труднее тридцати двух центнеров. Труднее газификации. Труднее Хрящева.

Потому что тридцать два центнера — это земля. А Мишка — это жизнь.

Глава 12

Кате исполнилось двенадцать — тихо, по-катиному.

Ноябрь. Воскресенье. Утро — серое, холодное, с запахом мёрзлой земли и печного дыма. Валентина пекла пирог — с яблоками, по рецепту, который передавала из поколения в поколение каждая женщина в её семье и который Валентина записала на тетрадном листке, потому что «передавать из поколения в поколение» в нашем случае означало «передать Кате, когда подрастёт». Подрастала.

Мишка подарил — конденсатор. Не обычный — электролитический, импортный, болгарский, с красивой маркировкой. Катя посмотрела на конденсатор, посмотрела на Мишку, посмотрела снова на конденсатор.

— Это что? — спросила она.

— Конденсатор, — сказал Мишка с видом человека, который дарит бриллиант. — Двести микрофарад. Импортный. Знаешь, сколько стоит?

— Нет.