Константин Градов – Дон (страница 11)

На земле нас встретил капитан с авиационной нашивкой и с двумя бойцами при ракетнице. Капитан был немолодой, лет сорока, с обветренным лицом и с короткой светлой щетиной по нижней челюсти. Он представился по форме — комендант временного аэродрома Анна, капитан Сухоруков, БАО двести двенадцатый — и предложил пройти к капонирам, которые тут были не настоящие капониры, а просто отвалы земли в виде подковы, по краю поля. Капониры были новые, свежекопаные, и над их валами ещё стояла пыль от лопат вчерашнего и сегодняшнего дня. Запах земли был сухой, степной, с травяной нотой полыни. Эта полынь шла полосами в десяти шагах за валом, и Сухоруков, проходя мимо, негромко обронил, что её здесь много и она местная, и что ей пользуются хозяйки в Анне для отпугивания моли в шерстяных платках, а летом ещё ставят пучок в погреб от мышей. Я слушал не сразу его, а одной частью слуха. Другой частью я уже понял, что от полыни эта степь будет пахнуть всё лето, как пахнет дом, в который ты заходишь впервые, и не разглядываешь стены, а сразу узнаёшь запах хозяина. Хозяин этой полосы был полынь.

— Полк сто сорок седьмой? — уточнил Сухоруков, прикрывая ладонью глаза от солнца.

— Сто сорок седьмой, первая эскадрилья.

— Андрей Николаевич ваш командир?

— Андрей Николаевич, Трофимов.

— Он у нас будет через час. Тыловой эшелон — четвёртого ночью, через Бутурлиновку, потом сюда грузовиками. Пополнение ваше — то же.

— Хорошо, ждём, — я отёр ладонь о голенище.

— У вас на эскадрилью две землянки уже готовы. Третью копают, я её к утру отдам. Извините, что не три сразу — народу маловато, копают мои.

— Спасибо, две хватит для начала.

— Хорошо, размещайтесь, — Сухоруков повёл подбородком в сторону капониров.

Сухоруков пошёл к другим машинам. Я постоял у крыла, отёр ладонь о голенище. На голенище осталась тонкая пыль — та самая, степная, лёгкая, с травяным запахом. Я её узнал, хотя узнавать было нечего.

Бурцев, Кравцов и весь эшелон с пополнением прибыли утром пятого числа.

Эшелон выгружался в Бутурлиновке, а сюда их доставляли тремя полуторками, по партиям. Первая полуторка пришла к восьми утра — в ней были Бурцев, политработники, часть техсостава с лёгким инструментом и Прокопенко с двумя ящиками. Вторая, к десяти, — четверо молодых лётчиков моей эскадрильи, остатки техсостава и Ефремов с боеприпасами. Третья, к обеду, — Кравцов, штабной писарь и тяжёлая часть инструмента в плотно увязанных коробках.

Я встречал Прокопенко у разворотной площадки. Полуторка осела на мягком грунте, шофёр кричал что-то Прокопенко, Прокопенко не оборачиваясь поднял правую руку — «слышу, спокойно». Спрыгнул, отёр ладонь о голенище, оглядел полосу.

— Алексей Петрович, — Прокопенко спрыгнул с борта.

— Григорий Тихонович, добрались.

— Доехали, по жаре, — он отёр ладонь о голенище.

— Семёрка стоит, никто её сегодня не трогал. Я гоняюсь по утрам сам.

— Хорошо. Я к ней через час подойду.

— Не торопись, у меня тут ещё ящики разгружать.

Прокопенко не торопился. Он стоял на краю площадки, оглядывал степь, землю под колёсами, далёкую тонкую посадку у горизонта. По его лицу я не разглядел никакого выражения — это было обычное Прокопенко на новом месте, проверяющее, на каком грунте он сейчас будет работать. По грунту он остался удовлетворён. Я тоже остался удовлетворён, без проверки, по тому, что Прокопенко не стал говорить.

Из второй полуторки выгрузились молодые. Бабенко спрыгнул первым, как всегда, с твёрдой посадкой плеч. За ним Кулагин — медленнее, придерживая полу шинели от попадания в дверной паз. Кулагин на земле сразу оглянулся вокруг, как до этого глядел в день своего прибытия в Кашин — медленно, слева направо, словно меряя. Тут мерить было нечего — степь шла без границ, и Кулагин почти сразу опустил глаза. Воробьёв спрыгнул третьим, отряхнул шинель тыльной стороной ладони. Шумилов — последним, придерживая нагрудный карман левой рукой.

— Лейтенант Бабенко, — позвал я с края площадки.

— Я, товарищ старший лейтенант, — он подошёл и стал напротив, по-уставному.

— Землянка третьего звена ваша. Крайняя справа, за капонирами. Сегодня — обустраивайтесь. Завтра, в шесть, — на полосу. Кулагин, к Морозову. Воробьёв и Шумилов — к моей семёрке. Всё.

— Есть, товарищ старший лейтенант, — он чуть склонил голову.

Они ушли к землянкам. Бабенко вёл, остальные шли за ним. Уход их шёл не строем, но ровно — как ходила четвёрка после первой недели в полку, привыкнув ходить вместе.

Кравцов появился к обеду, без шинели, в одной гимнастёрке — на полосе уже стояло за двадцать тепла, и шинели здесь, в Воронежской, в начале июня, по утрам ещё работали, к обеду уже мешали. Кравцов с собой принёс газету — взял у комендантского писаря. Газету он отдал мне в руки, без комментариев.

Я развернул на ходу. Сводка от третьего июня. На первой странице: «В районе северо-восточнее Харькова наши войска отбили ряд атак немцев. В районе южнее Харькова — наши войска ведут упорные бои с превосходящими силами противника, нанося ему большой урон». Знакомая формулировка. Между «отбили ряд атак» и «упорные бои с превосходящими силами» — длинная неделя, в которую то, что я знал с двадцать шестого мая, окончательно стало частью сводки. На второй странице — «В районе Севастополя — продолжаются бои за город». Без «оставили». Пока ещё «продолжаются». Третий июня в Севастополе — это последние дни до начала немецкого штурма; немцы пойдут седьмого. Я знал это, и положил газету в карман гимнастёрки, не дочитав сводку до конца. Третий июня — это были новости вчерашнего дня, и нового они мне не несли. Несли они новое всем, кроме меня.

Кравцов на мою реакцию не реагировал. У него за зиму выработалась манера — газету отдать и отойти, не комментируя. Он отошёл к Бурцеву, который стоял у дальнего края полосы и разговаривал с Сухоруковым.

К вечеру пятого числа я обошёл капониры по новому периметру.

Подкова из земли была сухая, плотная, с тонким слоем пыли по верху. Внутри подковы стояли восемь машин нашей эскадрильи, на расстояниях по уставу. Семёрка стояла второй слева. У третьей подковы стояла машина Шестакова, у пятой — Гладкова, у седьмой — Морозова. У последней — Захарова. По периметру шёл часовой — не наш, БАО, в выгоревшей гимнастёрке, с винтовкой Мосина. Он у меня прошёл коротко глазами и не остановился. Это значило, что комендант его о нашем прибытии предупредил, и часовой меня узнал в лицо.

Из дальней землянки доносилась гармонь — Гладков сегодня вечером взял её и играл первый раз в Анне. Звук гармони шёл здесь иначе, чем в Кашине: в Кашине он терялся в лесу, здесь, в степи, доходил дальше. По степи звук шёл, без поглощения. «Лучинушку» я разобрал издалека.

Кожуховский нашёл меня у крайнего капонира.

— Алексей Петрович, на минуту.

— Иван Емельянович, слушаю.

— Андрей Николаевич сегодня по приёмке всего полка отчитался. Завтра — первая работа.

— Куда нас отправляют?

— Танковые колонны на дальних подступах. Района Грязи — Лиски. Подробности утром. Бомбовая нагрузка обычная, патроны полные, эрэсы по четыре.

— А истребительное прикрытие?

— Истребительное прикрытие — обещано. От четвёртого истребительного полка, пара МиГ-3.

— Обещано, — я не выделил слово, но и не выпустил.

— Обещано. На утро мы их увидим, или нет — увидим утром.

— Понял тебя, Иван Емельянович.

— И ещё, — Кожуховский шевельнул папкой. — Машины. Сегодня в дивизии устно — сказали, что серия двухместных в Куйбышеве идёт, но не сдают в части массово. Когда — не знают. На нашу очередь — не раньше середины июня. По их прикидке — позже.

— Позже середины июня.

— Позже. Я тебе так и говорю.

Он не торопился добавлять. У него не было привычки доводить до конца плохие новости — он их доносил коротко и оставлял в воздухе. Это была одна из тех его манер, которые я в зиме принял.

— Спасибо, Иван Емельянович, за сводку.

— И всё, до завтра, — он коротко прижал папку к боку и ушёл к штабной землянке. Я стоял у крайнего капонира до темноты. Степь под ветром лежала ровно. Гармонь у Гладкова в землянке замолчала и больше не играла — он, видимо, как и в Кашине, доиграл и отложил, не убрав, чтобы потом вечером сыграть ещё. По полосе медленно прошла полоса лёгкого ветра, поднявшая мелкую пыль у дальнего конца, и пыль эта на лету развернулась широким веером и осела обратно к земле.

Завтра — первая работа. По танковым колоннам на дальних подступах. Истребительное прикрытие — обещано.

Я пошёл к своей землянке. Землянка моя в Анне была без двери, только полог из плотной мешковины; в Кашине у меня была деревянная, плотно подогнанная. Полог здесь висел криво, и в зазор у косяка тянуло прохладным степным воздухом. Внутри пахло свежей землёй, мешковиной и керосином от лампы. Нары были не отёсанные, грубые, со следами топора по доскам, и поверх досок лежала только солома, без матраса; матрас приедет с тыловым обозом завтра или к концу недели. Я положил свернутую шинель в изголовье и улёгся на солому. Сквозь полог пробивалась тонкая полоса лунного света, и в этой полосе видны были крупные звуки степи — далёкий стрекот сверчка, ближний шорох ветра по сухим стеблям, ещё ближний — мерные шаги часового по периметру капониров. Я слушал эти звуки две минуты, и в эти две минуты понял, что земля под нарами не та, что в Кашине, и не та, что в Старице, и что моя голова, упершаяся в шинель, лежит теперь в Воронежской области, в посёлке Анна, в начале июня сорок второго года, и что завтра в пять — первая работа. Танковые колонны на дальних подступах. Истребительное прикрытие обещано. Утро покажет — обещано в полной мере или в неполной. Под мешковиной шевельнул сквозняк, и где-то на дальнем краю аэродрома негромко гавкнула собака — то ли деревенская из Анны, то ли пристроившаяся к БАО. Я закрыл глаза.