– Третий?
– Чисто.
– Четвертый?
– Чисто.
Президент запаздывал. Видимо, корректировались какие-то планы, о чем личному составу было знать не положено. Сата повел прицелом в сторону взлетно-посадочной полосы. Военные чины были готовы, ждали главного, переговаривались между собой.
– Третий?
– Чисто.
– Четвертый?
– Вижу цель.
– Кто там у тебя?
Он выполз из кустов на еле заметную тропку. Чертыхнулся – это было видно по мимике, – споткнувшись на влажной после дождя траве, отер руки об себя. В камуфляже натовской расцветки, в вязаной шапочке, надвинутой по самые брови. Стрельнул глазами по сторонам и направился в сторону аэродрома.
Самолет Президента шел на посадку.
Сата плавно нажал на курок между двумя ударами сердца…
…Позже начальство и сослуживцы недоумевали, каким образом он прошел на секретный аэродром, минуя мощную охрану и три ряда «егозы». Высказывались самые разные предположения, доказывались и отбрасывались версии. Потом догадались посмотреть на карту и хлопнули себя по лбу. Вот же! Вот же оно! Лесная речушка с покатыми берегами. Должно быть, «охотник» просто не обратил внимания на предупреждавшие таблички, натыканные там, как грибы после дождя. Заблудился в лесу, ходил кругами, пытаясь выбраться к людям, перебрался через речушку… и нарвался на пулю снайпера.
Нет, Сату никто не обвинял. Он действовал строго в соответствии с инструкцией. Посторонним нечего делать на секретном объекте.
– Шляются тут, – мрачно констатировал подполковник Сергеев, неприязненно глядя на труп, распростертый у его ног. – Ну скажи, какого хрена ты сюда полез? Написано же «Стой! Охраняемая территория! Стрельба на поражение!». На поражение, твою ж мать! Жив бы был! Теперь такая кутерьма начнется, задолбаешься отписываться!
– И все равно я не понимаю, как он сюда прошел? – капитан разводил руками. Вид у него был донельзя виноватый. Конечно, так подосрать себе репутацию перед лицом московского высокого начальства! Высочайшего! Выше не придумаешь! Тут не так занервничаешь. – Камуфляж натовский зачем нацепил?
– Да такого барахла в любом «комке» купить можно, – ответил Сергеев. – Любят повыпендриваться, крутого перца из себя построить. «Морской котик», бля. «Зеленый берет». Нет бы скромную «березку» купить. Ладно, чего шуры-муры разводить. Напишите там, в общем, «несчастный случай на охоте», «самострел», чего там еще?
Мужик в натовском камуфляже безучастно лежал на боку. Из-под шапочки, прямо посередине лба, в весеннее ласковое небо смотрела дыра от калибра 7,62.
Он снился Сате Кетчиеву несколько ночей подряд. Стоял, глядя с укором на снайпера, словно хотел сказать: «За что ты меня? Что я, враг, государственные тайны подсматривать решил, в святая святых прокрался? Президент прилетел? И за это ты меня убил?» Сата отмахивался от него во сне, орал, что дело не в Президенте, что он выполнял свою работу и надо было внимательнее смотреть по сторонам, куда прешь. Но на все аргументы неизвестный мужик отвечал одной только фразой: «И за это ты меня убил?»
Что-то сломалось в нем.
Когда катал «отписки», когда формально отстранили от службы на два месяца, отправили в отпуск.
А через полгода положил рапорт на стол начальству.
Якут стремительно поднимался в белой искрящейся воронке. Пока тело его болталось в пространстве, суррогатом зрения и восприятия он снова видел Белояр, каким помнил его почти сразу после Судного дня.
Тайга неуловимо изменилась. Он чувствовал это еще до встречи с первым ошкуем. Смерть промчалась между деревьями, выплеснула полный котелок страха, с визгом носилась над головой. Звери попрятались кто куда, чтобы не попасться в дикую пляску. Тогда он вышел из избушки, подпер за собой дверь, закинул на плечо карабин. И выбрался к людям.
Белый вихрь крутил безучастное ко всему тело, с каждым поворотом изгоняя из него последние остатки Саты Кетчиева, снайпера Белояра с позывным «Якут». А когда опустил на землю, он долго не мог прийти в себя, вспомнить, зачем он здесь. Что делает?
Рука нащупала карабин. Ложе, цевье, оптика. Пальцы долго блуждали по знакомым линиям, прежде чем он поднялся на ноги, автоматическим движением закинул его за спину.
Пора выбираться.
Стойбище встретило его звериным запахом леса: свежая кровь от разделанной на пне туши, запах шерсти, прильнувшей к хозяину собаки. Собака встала на мощные лапы, повела деформированным носом, лизнула хозяина, показав на мгновение мощные, мутировавшие клыки. В ней еще оставались следы западносибирской лайки, но Катаклизм уже хорошо над ней поработал. Сделал больше, мощнее, умнее.
– Но-но, Туман, – услышал он собственный незнакомый голос. – Все, пошел, пошел. Хозяин дома…
– По машинам! Быстро! Быстро!
ОМОН привычно попрыгал в машину, припечатывая берцами ступеньку. Расселись по своим местам, дверь захлопнулась, командир ударил по железному борту. Все, отправляемся.
Машина неслась по городу. Сквозь узкие окна были видны деревья, проносились мимо дома, магазины, торговые центры.
Они неслись в центр города, где на площади беспределил очередной несанкционированный митинг.
Как потом писали в прессе, как всегда раздувая из мухи целое стадо слонов, граждане возмущались из-за подскочивших тарифов ЖКХ, платной системы «Платон», гастарбайтеров, отнимающих рабочие места у «местных», засильем армян на городских рынках, заставляющих сдавать оптом мясо и молоко, и так, всем до кучи.
Ага! Как же!
Стихийный митинг протеста был мало похож на внезапное народное возмущение. Хотя таблички с призывами смены правительства и перемежались с написанными от руки плакатами «Чурки – домой», «Платон – золотой батон власти» и «Не дадим себя ограбить». Над митингующими победно возвышался местный «оппозиционер», известный в широких кругах «бывший юрист», «доктор исторических наук», Слепков, с бородкой клинышком, подвитыми усами, а-ля Николай Второй. Он самозабвенно брызгал слюной, толкая очередную пламенную речь, ну точь-в-точь Ленин, слезший с броневика на Финляндском вокзале. За тем лишь исключением, что «заводы – рабочим», а «землю – крестьянам» Слепков раздавать бесплатно не собирался.
Со всех сторон к нему стекались люди, стекались организованно, что, в общем-то, ставило под сомнение «стихийность» возмущения «народных масс». Шли чистенькие, модные студентики и студенточки, с неизменным айфоном в кармане курток и пальто, которых, наверное, очень волновало количество денег за ЖКХ, перечисляемых в «карман коррупционерам» их не самыми бедными родителями. Шла интеллигенция, среди которых мелькал знаменитый режиссер, коего не раз забрасывали яйцами из зрительного зала. Шли спивающиеся люмпены, которых меньше всего, казалось, мог взволновать «Платон», поскольку не имелось в собственности большегрузных автомобилей. Шла откровенная уличная шпана, в тренировочных штанах и китайских кроссовках «Найк». Тут было проще – им обещали заплатить.
Попадались и «нормальные».
Мужчины и женщины останавливались, вступали в разговор с митингующими и оставались с ними. Кое-где загорелся жаркий спор. Седой интеллигент в круглых очках напирал на высокого мужика лет за сорок, в тельняшке под распахнутой курткой. К ним присоединилась мадам, прилично одетая, если не считать яркой заколки-цветка на голове, делающей ее похожей на стареющую представительницу древнейшей профессии из солнечного Таиланда. Они кричали друг другу в лицо, дама при этом смешно подпрыгивала, пытаясь достать до мужика в тельняшке. Чувствуя численное преимущество не в свою пользу, мужик махнул на них рукой, плюнул и выбрался из толпы.
Прохожие оглядывались, многие ускоряли шаг, проходя мимо. Таких было большинство.
Прибывший на место происшествия ОМОН встретили дружным ревом.
– Начинается, – бросил на ходу старлей Серега Рублев. – Ну цирк!
Пашка Нестеров схватил свой щит и выскочил из машины.
Они орали, визжали, кричали на разные голоса. Исторгаемый из тысячи глоток крик висел над площадью, пробивался сквозь шлем в барабанные перепонки. ОМОН сомкнул ряды, медленным шагом двинулся вперед, рассекая толпу.
По щитам ударили первые камни.
– Суки, – прокомментировал Рублев, пыхтя плечом к плечу рядом с Пашкой.
Шаг. Еще шаг. «Камнепад» был вялым, разрозненным и большой угрозы не представлял. Разве только случайно залетит, но такая вероятность была равна нулю. В «окно» Пашка видел, как Слепцов засуетился, заметался, увязнув в плотной толпе.
Шаг. Еще шаг. Отсечь «оппозиционера» от охраняющих, а потом и паковать можно. Потом СМИ растрезвонят по всей ивановской об «узнике совести» и прочую лабуду. Ничего, пятнадцать суток отсидит, выйдет на волю, опять народ баламутить. Сколько здесь людей? Тысячи полторы? Самые смышленые уже бросились врассыпную, от греха подальше.
