Константин Гирлин – Войдите! | Действие первое (страница 5)

Я бы совершил форменное преступление, оставь я мою находку зверю равнодушия. Влекомый высокою целью и заручившись всяческой поддержкой жены, которую получил без ее ведома, я пригубил немножко вдохновенья и приступил к дешифровке тайнописи так скоро, как скоро пристрастие к загадкам разрешило меня от привычных моих обязанностей.

Понадобилось терпение, чтобы совладать с хаотической массой букв, ведь некоторые, впрочем, немногие места, где бумага пострадала сильнее прочего, оказались утраченными навеки. И вот, когда работа была окончена, мои компетенции позволили мне неукоснительно следовать завещательному распоряжению автора. «Что будет после моей смерти? – писал он в послесловии. – Покуда смерть близка, не хочу ввязываться в хлопоты, сопряженные с нею, и прошу передать все права на меня безвозмездно любому, кто пожелает, хоть самому дьяволу».

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Проштудировав сей странный манускрипт, Авраам изобличил бездарного мошенника и рассерженно хлопнул ладошкой по столу, имитируя рев пучины, дробящейся об утес. Посторонний человек, наверное, счел бы этот хлопок не соответствующим обстановке. Разбрасываясь заиканиями, бровями и цоканьями языка, наш случайный свидетель всенепременно бы сделал замечание. Человеку, отношения которого с музами носят, скорее, академический характер, процесс хлопанья ладошкой по столу доставляет минимум удовольствия, и он выразил бы свое категорически негативное отношение к данному процессу в принципе. Один хлопнет, другой – и что же это получается, повсеместно будут выстраиваться армии желчных критиканов, безнаказанно хлопающих ладошкой по столу и сбивающих тебя с выспренних сфер? Ну, знаете ли, так дело не пойдет!

Разговор явно принимал горячие формы. Лицо Улисса как-то неестественно перекосило, он почувствовал себя преждевременно обезноженным, о чем не преминул сообщить:

– Ты что-то разошелся. У меня слабая иммунная система, проблемы с аминокислотами, дефицит чего-то там, чакры вообще ни к черту… Секундочку, а куда делся мой пульс!.. – провыл Улисс, и в его глазах появился ипохондрический блеск. Он сосредоточенно начал искать у себя сердце, но так и не нашел его.

Отмеченный печатью мысли, Улисс трезвел и предавался черной меланхолии, и мир становился монохромным. В затылке, к которому он относился со старомодной щепетильностью, нещадно саднило и там уже прослеживалась некоторая бугристость молодого лося.

Стоя у окна и раздумчиво пересчитывая фотоны, Улисс заприметил свою возлюбленную, которая на внушающем некоторый трепет удалении лобзалась с немолодым, но обстоятельным мужчиной. Веки его затрепыхались, а сам он затрясся, как лось в брачный период, встретивший другого лося.

Звон свадебных колоколов на мгновение стих. У окна сгустились крупные мужчины и замерли в позе чуткой настороженности. Вряд ли в мире сейчас были люди неподвижнее. Улисс, выброшенный к одру страдания, глубоко дышал и поглощал кислород кубометрами. Лицо его было отуманено идиотизмом, как будто при рождении его огрели оладушком.

– Suka, – трагически проговорил он, и что-то сдавило в груди. Он решительно стряхнул глаза с лица.

– Твоя? – участливо произнес Авраам, попрекая грешными словами деву, облаченную в белую прозрачную хитону богини. – Существуют люди, лицо которых просит плевка. Давай кинем камнем! – рыкнул он, обнажая потаенную бешеную страстность.

Улисс болезненно поморщился. В неурочный час он был не прочь засадить кирпичом, но сейчас не выказал интереса к этой плебейской выходке. Ему не нравилась необдуманная горячность отца и он пресекал его смелые попытки сделать тонкий стратегический ход.

Истинно, истинно, есть до того изящные женщины, что им не составит труда стушеваться за винтовой лестницей. Их принято называть змеями. В их симпатичных личиках есть нечто, побуждающее к насилию, когда мы уличаем их в измене, о которой они не удосуживаются нас известить, и нередко можно обнаружить на них несомненные сатанические протуберанцы.

С Suka Улисс сошелся в дельте реки Янцзы, что на востоке Китая. Запутавшись в тенетах амурных, он предложил ей руку и сердце за невозможностью дать большее; но и это она приняла не без корысти. Он пожертвовал свое сердце Любви, служители коей не всегда распоряжаются приношениями наилучшим образом.

Теперь эта шальная пава в роскошных одеяниях, отнюдь не выказывая китайской сдержанности, предавалась утехам любовного свойства с новым воздыхателем. Последний издавал звуки одурманенного эликсиром любви голубя и сокрушал жгучими поцелуями падшую дщерь. Его интересовали ее не человеческие, но чисто механические свойства. Дева, случайно обронившая невинность в эпоху радикализации разврата, заключала его в поистине медвежьи объятия и приятным грудным контральто закладывала в ушко нежное эхо, которому не найти уподобления в природе: в мерзком неблагозвучии ее голоса не звучало томительных надежд, он походил на проклятия валькирии. Голубые глаза двигались по ее лицу сканирующим облетом, луковицы волос трепетали. Она смущенно подхихикивала, мерцая слитками 850-й пробы, заполонившими ее рот. Гормоны и эротика витали в воздухе.

О, как часто падки мы на великосветских дам с характеристикой суки! Доселе эту благочестивую жену нельзя было заподозрить в каком бы то ни было вольнодумстве, несмотря на безобидную слабость к донжуанским финтам и прочим архаичным признакам маскулинности. Suka немного гэкала, но физиономия утонувшей русалки, при этом интенсивно пахнущей всеми признаками вполне завершившейся жизни, оттеняла этот незначительный недостаток. Это была объемистая нимфа нескольких веков отроду, которая состояла из косматых ок, волос и чего-то еще. Сваяв это монументальное лицо, родители пристрастились называть ее красоткой, хотя время оставило на нем легкие потертости и не подтверждало рекомендации. Недостаток ангажированности дурно сказался на ее циклопическом облике – здесь усы свидетельствовали свое почтение, а в жаркий день с него слущивались при мытье мертвые ткани. Разнообразно испорченный природой, а также собственными опытами иного толка, ее лик явно не был среди искушений святого Антония, тем не менее он содержал тонкую пикантность: обилие ломаных линий и резко очерченных граней манило досужих математиков потренировать на нем свой котангенс.

Пылкий любовник творил с лицевой стороной Suka невероятные вещи и делал ей бесчестие. Его подвижный рот, казалось, не знал покоя. Надо признать, в это время Купидон свирепствовал: жирный младенец в купальном костюме гарпунировал особо сентиментальное население, и сегодня, хорошенько закатав рукава, наконец взялся за Suka. Прежнее ее равнодушие к чарам противоположного пола объяснялось не столько верностью Улиссу, – по правде говоря, она не испытывала никакой склонности к нему, – сколько нежеланием противоположного пола с ней связываться. Обычно мужчины смотрели на нее остекленевшим взглядом, как рыцарь, который вышел на бой с драконом, но вдруг передумал. И вот, в складках судьбы нащупывался энтузиаст, который стрелял обаянием, как из арбалета. Suka скинула панцирь холодной девы и, оголив сердце, возопила: сюда!

– Кариес сердца моего, – причитал Улисс, – вчера ты мне сказала: нам надо поговорить. С дикцией у тебя не очень, твою артикуляцию поймешь, если захочет случай, – но я все понял по глазам. Жаль терять такую женщину, у нее идеальная для фаты форма головы.

Авраам, усвоивший себе вкус к перпендикулярам, устремил завистливый взгляд на зверобойную мордень, полную вариаций округлого, и признал в ней исключительную геометрию, которую не мешало бы отвандалить.

Осклабившись нечетным количеством зубов, Suka слегка испортила первое впечатление. А когда стало ясно, что незначительная доработка базовой комплектации не исправит ошибок, допущенных на производстве, нимб над ее головой и вовсе громко треснул.

– Она прощалась многозначительной улыбкой. О привычке улыбаться ее лицо не в курсе: из-за того, что у нее косит один глаз, и он смотрит туда, куда ему больше нравится, да и другой не совсем благополучный, и из него вечно что-то сочится, мне иногда казалось, будто она сознательно строит мне рожи. Я не в силах забыть эту манящую, соблазнительную линию, оттягивающую щеки к ушам: рта ее касается легкая судорога, и она обретает вид загадочный и оторопелый, как будто ее неудачно подстриг кот. Таких женщин единицы, и я влюбился в нее с первого взгляда всего за неделю. Я говорил ей: дикая бестия, заведи меня в тупик! Но мы не смогли объясниться, ведь сера льется у нее из ушей, как патока, и семь лет нашей жизни оборвались на полуслове. Мнилось мне, будто, замуровавшись в своем будуаре, она будет исполнять тягостный чин покаяния.

– Возможно, она просто готовится.

– Я ей позвоню, – заключил Улисс голосом, в котором зазвучали интонации Ромео.

– Без истерик, – отрезал Авраам, перехватывая телефон. Он ясно давал понять, что намерен срывать наслаждения там, где их найдет. – Отдай эту роль мне, ты не умеешь дисциплинировать свои чувства и в таком состоянии наговоришь лишнего. Отдайся на попечение чужому остроумию, которое до некоторой степени искупит отсутствие ораторской гортани.

Сердце Авраама находилось в колебательном состоянии, разгоняя первобытные намерения и тем самым создавая необходимые условия для будущего проявления благих устремлений. Он приготовлял рот, когда как в этих казематах сидели отпетые рецидивисты.