Константин Фрес – Жена-беглянка. Ребенок для попаданки (страница 37)
На всякий случай.
Кроме того, в дорогу себе приготовила немного хлеба, кусок копченого окорока и сладкое питье.
Ехать было долго, далеко, выше по ручью. На осле — так и целые полдня.
Признаться, я волновалась. Да что там — я боялась встречи с родными.
За тот год, что я прожила у Натана, я ни разу не навестила их.
И не потому, что не хотела — Натан не отпускал меня ни на миг.
А мать у меня была строгая.
Да, я стала герцогиней.
Но, представляя ее холодный взгляд, ее худощавое лицо, я слышала ее резкий голос, отчитывающий меня.
«Кто хочет, тот найдет возможность!».
Невольно я поежилась, представляя, сколько резкостей она мне наговорит.
Бежать от мужа, слыханное ли дело!
Но в то же время мать всегда твердила, что семья и семейные узы превыше всего.
«Кровь — не вода, — говаривала она. — Тот, кто отрекается от собственной крови, обрекает себя на погибель. Оторванные ветки не прирастают обратно!»
— Она поругает, но поможет мне, — убеждала я себя. — В конце концов, я же не собираюсь сидеть на ее шее! Мне просто нужна помощь, добрый совет, участие…
К нашему семейному дому я подъехала к вечеру.
Очень боялась встречи с родными, но и предвкушала ее.
Поэтому не решилась войти через главные ворота, а подъехала к садовой калитке, что вела от заднего двора в лес.
В лицо мне пахнуло ароматом цветения сирени и лип.
Ужасно знакомый, родной запах.
Сердце мое неистово колотилось и руки дрожали, пока я привязывала ослика и отпирала калитку.
Она была все та же, старая, ужасно скрипучая.
А вот за ней, за высоким каменным забором, наш старый сад выглядел совсем иначе. Непривычно строго и как-то… мертво.
Раньше он был запущенный и буйный.
Вокруг дома росли старые липы, а под ними кусты, где мы в детстве устраивали себе тайные убежища.
Теперь же кусты были острижены и представляли собой аккуратную зеленую изгородь.
Трава вокруг сада была аккуратная, зеленая. В ней — ни единого цветочка. Дорожки расчерчены по линеечке, посыпаны светлым песком.
Все строго, аккуратно, чисто.
Так, словно, над садом год трудились много рук.
Не только материны.
Скорее всего, на те деньги, что дал ей за меня Натан, она нанимала садовников.
Всегда мечтала об идеальном саде. Об идеальном доме. О розовой дорогой штукатурке на фасаде.
И, кажется, ее мечта сбылась.
Дом действительно был отремонтирован и походил на приличный господский.
Я на ватных ногах шла и шла по садовой дорожке. И с каждым шагом мне становилось все страшнее.
Потому что теперь я увидела, как много денег было потрачено на благоустройство дома и сада. Натан не поскупился, заплатил за меня много.
— Мама?
Она сажала розы.
Новые кусты, дорогие сорта.
Прямо перед домом, на огромной круглой клумбе.
На ней было приличное платье и длинный передник, специально для работы в саду.
На голове, на седых волосах — широкополая соломенная шляпа с зеленой яркой лентой. Худощавое загорелое лицо было умиротворенным и улыбающимся.
Она была так увлечена своим делом, что не сразу услышала мой оклик.
Копая землю небольшой острой садовой лопаткой, она напевала какую-то песенку. И настроение у нее было прекрасное.
— Мама!
Она медленно разогнула натруженную спину. Щуря подслеповато глаза, глянула на меня.
— Мама, это я! Никаниэль!
Ком встал у меня в горле. Вдруг сильно захотелось кинуться матери на шею, прижаться к родному человеку.
И ощутить блаженный покой и защиту.
Как же я устала в последние дни…
Как болит натруженное тело от постоянной гонки, перетаскивания тяжестей, от сна на жестких досках!
— Мама, мне помощь нужна!
Блаженное выражение медленно сползло с лица матери.
Черты ее стали холодные, отталкивающие. Пугающими даже.
Одержимыми и злобными, как у релииозныхфанатиков.
Она словно демона увидела. И не испугалась, нет — она изготовилась биться!
Я даже отшатнулась — настолько разительна была перемена.
— Мерзавка! — рявкнула мать, яростно ткнув в мою сторону своей острой лопаткой. — Блудница! Не смей приближаться ко мне! Сосуд греха!
— Что ты такое говоришь, мама?
Я ощутила такой ужас, когда мать начала кричать, что и словами не передать.
Словно она сейчас потащит меня на площадь, чтоб сжечь на костре.
Но я постаралась взять себя в руки и подавить свой страх.
С трудом сглотнула ком в горле, уверенней ступила к ней.
— Никакая я не блудница, — твердо проговорила я, глядя ей прямо в лицо. — С чего ты взяла это?
— Твой муж был здесь, — выдохнула она злобно, как гарпия. — Он сказал, что ты опозорила его! Удрала с любовником! Потаскуха! Наш дом не знал такого позора, о-о-о, чем я заслужила это?! Неужто я мало приложила сил, чтобы воспитать тебя?!