Константин Фрес – Последнее дело инквизитора. Полюбить Тьму (страница 42)

Его металлический странный пес весь распался на отдельно взятые суставчатые гусеницы. Они расползлись повсюду, оплетя траву вокруг дома так густо, что и ступить некуда было, и шевельнуться страшно. Их почерневшие от старого машинного масла тела карабкались по розовым, гладко оштукатуренным стенам, прилипали на подоконниках окон, прилеплялись к дверям. Они окружали Тристана, свисая в опасной близости от его тела, и лишь Флюгер был свободен и не окружен их смертоносными телами.

— Интересно, сколько ты продержишься, Зимородок, — шептал Флюгер, торжествуя, отступая на своих шатких металлических ногах прочь. Линзы, заменяющие ему глаза, блестели одержимо и ярко, словно в них стояли слезы. — Как долго ты простоишь, прежде чем силы тебя покинут и прежде, чем ты смиришься со смертью, опустишься на землю, чтобы передохнуть на краткий миг перед всепожирающей болью? Успеешь вспомнить всех, кого отправил в черное небытие? Раскаешься в своих грешках?

— Мне не в чем каяться, — заметил Тристан, исподлобья глядя на уходящего прочь Флюгера.

— Ты убивал!

— Некромантов, чернокнижников, кровопийц.

— Но они тоже хотели жить!

— Так надо было жить, а не творить черные делишки.

Флюгер упрямо мотнул громыхающей, как полупустое ведро, головой.

— Ты никогда не поймешь! — горько произнес он. — Никогда! Вы, ты и тебе подобные, просто провозгласили себя силами добра, а нас — силами зла, отщепенцами и изгоями, и на основании ваших желаний и вашей власти убивали нас! А мы просто хотели жить…

— Тебе меня не разжалобить, Флюгер. Такие, как ты, вечно ноют, когда их ловишь за ухо.

— Я не ною, я торжествую, Зимородок! — проскрипел Флюгер плачущим голосом. — Пусть сейчас, пусть, будучи таким жалким ведром с гайками, но я отомстил тебе! Отомстил!

— Ага, — ответил Тристан недобро.

Флюгер почти растворился в навалившихся сумерках. Но в самый последний миг свистнули белые крылья, и раздалось громкое «бам!», словно на пустую голову железного человека что-то упало.

Что-то увесистое, металлическое, сминая нарядный цилиндр и плюща тонкий металлический череп Флюгера.

Несчастный робот упал, уткнувшись разбитым ударом лицом в траву. Он что-то то ли кричал, то ли просто яростно мычал, стараясь освободиться, вытащить голову из-под придавившего ее груза. Наверху, над ним, покатывался со смеху Алекс, маша крыльями.

А металлические гусеницы с зарядами вдруг повели себя престранно. Они разом задрожали, их промасленные тела начали отрываться от стен, словно их тянуло невиданной силой. Тристан почувствовал, как и его меч завибрировал в его руке, вырываясь. И крепче сжал пальцы, чтоб не упустить его.

Первая гусеница сорвалась со стены, не удержавшись на розовой штукатурке. Неведомой силой ее притянуло к незадачливому Флюгеру, барахтающемуся в траве, прямо к его расплющенной голове, на которой лежала огромная черная болванка, и заряд рванул, оторвав у Флюгера механическую кисть, которой он попытался сбить бомбу с себя.

А болванка как будто все сильнее и сильнее тянула к себе разрозненные цепочки с зарядами. Те вырывало из травы, сносило с дверей, со стен — Тристан еле успевал пригибаться и уворачиваться от смертоносных зарядов, — и влекло к Флюгеру.

Заряды взрывались и взрывались, визжали осколки, разлетающиеся в разные стороны не хуже хорошей шрапнели, орал Флюгер.

Кто знает, было ли ему больно или он кричал от ярости и отчаяния, погибая.

Тристан не хотел думать об этом.

Когда все стихло, когда бабахнул последний заряд, когда погас последний алый уголек в обугленной яме, полной остатков того, кто еще недавно торжествовал свою победу над инквизитором, Алекс опустился на землю и сложил крылья, а из кустов выбрались Густав и Софи.

— У вас кровь, господин отец, — заметил Алекс, указав на щеку Тристана. — Задело осколком.

— Ерунда, — отмахнулся Тристан. — Что за магию ты использовал?!

— Это не магия, — небрежно ответил Алекс. — Это магнит. Наука. Ну, проход свободен?

— Да, — глухо ответил Тристан. — Идемте, глянем на чужую тайну.

В доме было все, как и сотни лет назад, словно время остановилось. Но, рассматривая свои старые, тихие комнаты, Тристан понял, что это ощущение ложное. Не время остановилось здесь, а просто чьи-то руки ухаживали за мебелью, за креслом, в котором он любил отдыхать, придвинувшись ближе к огню, за камином, даже за старым ковром на полу.

То, что когда-то давно было роскошью, а теперь казалось старым и ненужным, было сохранено с любовью, почти с фанатичным трепетом. Комнаты для отдыха, столовая были прибраны, чисты и уютны. Кто-то приходил сюда затем, чтобы насладиться тем, что когда-то принадлежало высокомерному королевскому бастарду. Присвоить; почувствовать это своим.

А вот зал, где Тристан обычно принимал посетителей и членов Ордена, был ужасен.

— Небеса святые, — пробормотала Софи, переступив порог этой комнаты и задрожав, как осиновый лист. — Это безумие какое-то!

— Чего ты ожидала от насквозь прогнившего старого пьяницы, — машинально отозвался Тристан.

Однако, увиденное поразило и его.

Здесь словно демон бесновался.

Стены комнаты, серые и закопченные, местами были лишены штукатурки, будто некто в приступе ярости рвал их когтями и зубами. Потолок черен, словно тут неоднократно разводили пламя, чтобы выжечь сам дух прошлого хозяина дома.

Колонны, что по периметру украшали зал, были иссечены. В них были вырублены чудовищные, искаженные мукой истощенные тела, уродливые лица. Они стояли, словно идолы зла, и смотрели в середину зала своими жуткими слепыми глазами.

Пол и стены исписаны похабными и непристойными надписями.

А посередине, на цепях, распятое, словно настоящий человек, висело белоснежное инквизиторское одеяние. Старое; старинное. Такого кроя и таких тканей давно уже никто не видывал. Покачиваясь на сквозняке, сутана висела над ворохом хвороста, словно приговоренный к сожжению мученик. И это было страшно и безумно одновременно.

— Он ненавидел тебя так же неистово, как и любил, — тихо прошептала Софи. — Тристан, он молился на тебя, и ненавидел, как жестокого бога, не отвечающего на его молитвы.

Тристан, шмыгнув носом и утерев саднящую щеку, подошел ближе к своему старому платью.

Да, это точно было оно, его старое одеяние главы Ордена, его первая белоснежная сутана.

Рассматривая ее, Тристан узнал все до мельчайших подробностей, до самых крошечных деталей и стежков, обметывающих петли: и темную вышивку мелким бисером, поблескивающую на полах, и алые горошинки пуговиц, и чуть потертый, поношенный алый пояс. И даже шапочку — она была приколота к вороту и походила на уроненную на грудь голову.

— Подержи-ка!

Тристан махом скинул свое пальто на руки Софи и потянул сутану. Она подалась на удивление легко, цепи, стягивающие ее рукава, со звоном расплелись.

Ловкими пальцами Тристан пересчитал пуговицы, застегивая, затянул на талии алый пояс.

— Я ждал тебя, проклятый инквизитор!

Страшный, одержимый голос, звучащий будто бы изо всех углов, не заставил Тристана и бровью повести, хотя Софи в страхе вскрикнула и отшатнулась, Густав зарычал, а Алекс молниеносно обернулся на звук.

Один Тристан оставался спокоен и умиротворен.

Любовно он приглаживал складки своей одежды и вдыхал свой запах, который не выветрился за столько лет.

Словно он надевал эту сутану каждый день.

— Я ненавижу тебя, Тристан Пилигрим! Я убью тебя!

— Имей уважение, Жак, — спокойно ответил Тристан, устраивая на белоснежных волосах шапочку. — Дай мне спокойно одеться.

Глава 8. 3

— Зачем?

Наверное, это был странный вопрос, если учесть, что Тристан задал его обезумевшему от страха и ненависти фанатику, у которого в руках была зажата огромная, остро отточенная коса.

Но и сам Тристан не был безоружен.

Он стоял, смиренно сложив перед собой руки. А ладони их покоились на рукояти черного хищного меча, упирающегося острием в пол. И в этой позе инквизитора было много обманчивого покоя и тяжелой угрозы.

Жак, как и говорила Софи, был ужасен, отвратителен и жалок одновременно. Не так, не так себе представлял Тристан своего главного врага. Не юродивым, полубезумным, вонючим нищим в рваном рубище.

На нем были надеты штаны, пошитые специально для трех его ног, и Жак изо всех сил старался не припадать на короткую, уродливо изогнутую ногу. Он хотел стоять прямо. Но это у него не выходило, он снова и снова завалился набок, словно покалеченный паук. И стоптанная туфля шаркала по полу, с хрустом давила мусор и осколки.

Тот же Король Ротозеев, трус Арти, маркиз, был полон уверенности в себе и достоинства. Да, он был труслив, но это не мешало ему нести себя так, словно он был самым родовитым и уважаемым человеком в мире.

Но Жак был таков, каковым он родился. Грязным, оборванным и ничтожным. Долгие годы, прожитые им на земле, ничему его не научили и не изменили к лучшему. Даже огромная власть, сосредоточенная в его руках, не его научила держаться хотя б чуточку гордо, с большим достоинством.

Он еле стоял на своих трех ногах, пьяный, с мутными глазами, и с его отвисшей нижней губы тянулась ниточка слюны на красную голую грудь, виднеющуюся в вороте расстегнутой грязной рубахи.

От него разило так, что Софи брезгливо отвернулась, едва не зажимая нос. Словно король Тьмы валялся в канаве, в мусоре и грязи, в навозной жиже.