Константин Федин – Города и годы (страница 66)
– А председатель тут? – спросил тоненький голосок из кустов.
– Из товарищей тут двое. Да еще две барыни.
– Председатель – коротыга такой, долгогривый, – тута?
– Председатель должен быть тоже. Стучи, – сказал Лепендин.
На стекле показалась крючковатая рука, окно трижды тихо звенькнуло. Подождали.
– Не слышат, – проговорила голова и обернулась к кустам.
– Может, поутру прийти?
– Чего поутру, дело такое, стучи сильней! – крикнул Лепендин.
Рука снова поднялась к стеклу, окно зазвенькало тревожней, и тут же и рука и голова шарахнулись в темноту.
В комнате к окну подошел человек, сверкнул золотыми очками, распахнул раму, вгляделся в ночь.
– Семка, это ты? – спросил он.
Мужики молчали.
– Старцов? – снова спросил человек и, немного подождав, повернулся к темноте спиной.
– Семка, наверно, дурачится.
Тогда в кустах несмело закашляли.
Человек в очках бросился к подоконнику и прокричал:
– Кто здесь?
– Г-ха, к-ха… мы, товарищ, так что-о…
– Кто «мы»?
– Товарищи хрестьяне, стало быть, ручьевские, граждане вообще.
– В чем дело, товарищи?
Лепендин качнулся к свету и, звонко откашлявшись, заявил:
– Мы к товарищу председателю, желаем объявить товарищу председателю результацию схода.
– С вами, товарищи, говорит Покисен, председатель…
Его перебили из темноты:
– Эт-то мы зна-аем! Только желание наше говорить с председателем Голосовым.
– Голосова сейчас здесь нет, он ушел.
По кустам прокатился глухой смех.
– Это вы, товарищ, изволили сказать несправедливо. Они находятся совместно с вами. Как они сюда ехали, мы их хорошо видали.
– Вот чудаки! – воскликнул Покисен. – Что же, я вам врать, что ли, буду? Голосов вышел в сад. Где я вам его возьму?
– Воля ваша, конечно, однако…
– Сход принял решенье окончательное, чтобы…
– Что такое? – проговорил Покисен, высовываясь в окно. – Ни черта не видно. Много вас тут?
– Хва-атит! – довольно протянул кто-то в стороне.
К окну подошел Щепов, резко бросил в темноту:
– Да в чем же дело?
В кустах забурлило:
– Пускай скажет Федор…
– Федор!
– Объяви, чтобы без обиняка…
– Шпарь, как давеча…
– Товарищи! – прокричал Покисен раздельно, точно на митинге, и вытянулся, опершись пальцами на подоконник. – Товарищи, если вы хотите говорить с председателем исполкома, то приходите завтра утром. Он сейчас вышел. Мы пробудем здесь до завтрашнего вечера. Но вы можете заявить мне о решении схода, о котором говорите, я передам товарищу Голосову. Только сейчас дело ночное, темное, я даже не вижу, кто со мной говорит. Лучше приходите завтра.
– Дело те-емное, эт-то правильно! – опять протянул кто-то в стороне.
В кустах вновь забурлило.
– Федор, объясни ему, чтобы он не путался…
Откуда-то снизу, точно из-под земли, зазвенел размашистый голос:
– Как вы, товарищ, обратились к нам с речью, мы желаем довести до вас про положение, в котором состоит хрестьянство нашей местности. Очень известно, новый закон в корень отменил разверстку и всякие поборы с гражданов рабочего хрестьянского классу. Этот самый закон которые товарищи не знают, которые прячут и скрывают от гласности. Так что сход Саньшинской волости, бедняки и прочие хрестьяне постановили, чтобы потребовать от председателя Голосова оглашение закона и чтобы разверстку отменить в корень, а также продотряды убрать приказом. Между прочим…
– Стойте, товарищи, или кто там? – крикнул Покисен. – Дело, я вижу, у вас серьезное, сразу не разберешь. Я вам могу сказать одно. Закон о хлебной разверстке никем не отменен и в настоящий момент отменен быть не может. Советская рабоче-крестьянская власть…
Из темноты рухнул в окно многоголосый ропот, изрезанный острыми вскриками:
– Слы-ха-ли!
– На полозу подъехал!
– Ладно прятать председателя!
Покисен закричал изо всех сил:
– Вы с ума сошли? Вам говорят русским языком: Голосов ушел. Какого черта мы будем болтать в темноте, когда…
– По-остой, по-сто-ой, товарищ! – провопил Лепендин. – Тута все в своем уме и в разуме. С миром надо говорить сурьезно, мир – тебе не сполком. Ты послушай, какое дело. Местность у нас не хлебная, занятие больше огородное, садовое тоже. Лиха в нашем хозяйстве хошь отбавляй; бедность, морковь одна да картошка. Хлеба мы сами не видим. А с нас требуют хлебом. Как быть теперь? Земля, выходит, вольная, хрестьянская, а между прочим хрестьянин…
Щепов отстранил Покисена, взялся за окопные рамы и крикнул:
– Давайте-ка, землячки, отложим разговор до завтра.
Ему навстречу рванулся гулкий галдеж. Он хотел захлопнуть окно, но с обеих сторон в рамы вцепились толстые, крепкие пальцы.
– Это что же? – прокричал он резким своим, точеным голосом. – Насилие?
Покисен сказал жене непонятное слово. Она отозвалась по-русски:
– Я заперла.
– А это как они желают, – заорал кто-то в темноте.
И сразу черные растворенные в ночи кусты шелохнулись, двинулись к окнам, и в мутном свете, падавшем в темень из окон, засветились десятки неподвижных глаз.
– Сход наказал востребовать новый закон, чтобы не прятали, и, значит, продотряды снять.
В задней комнате запищал маленький Отти, к нему бросилась жена Покисена. Клавдия Васильевна схватила Щепова за локоть и пробормотала: