Константин Ежов – Деньги не пахнут 5 (страница 46)
Когда список инвесторов оказался под пристальным вниманием, у многих возникло подозрение: неужели крупнейшие игроки Уолл-стрит действительно догадывались, но предпочли отвести взгляд?
"Конечно, обвинять их напрямую нельзя, – рассуждали эксперты. – Задача фондов – приносить прибыль клиентам, а не устраивать расследования. Особенно когда компания вроде Theranos грозит судами всем, кто усомнится в её словах."
"Но когда речь идёт о жизни и здоровье людей, молчание перестаёт быть оправданием. Зарабатывать – одно, но закрывать глаза на угрозу – совсем другое."
"Если уж обычный аналитик вроде Платонова смог убедить руководство, собрать рабочую группу и раскопать всю правду, значит, возможность действовать была у всех."
"Главный вопрос сегодня – может ли инвестор сохранять моральный ориентир, гонясь за прибылью. Когда-то безудержная жажда наживы уже приводила мир к краху – вспомним финансовый кризис. Неужели уроки прошлого снова забыты?"
Сергей Платонов отличался не тем, что видел истину, а тем, что не побоялся действовать. Его усилия остановили катастрофу, прежде чем она вышла из-под контроля.
Газеты писали о нём как о "совести в действии", человеке, для которого этика – не слово, а поступок.
Но как раз тогда, когда восхищённые статьи множились, словно весенние ростки, в новостных лентах появилось новое сообщение:
"Сергей Платонов создаёт собственный хедж-фонд".
Новость вызвала странное ощущение – смесь любопытства и недоверия.
Вскоре последовало заявление самого Платонова:
– Медицина – это не просто отрасль для наживы. Она связана с человеческой жизнью, а значит, требует особой ответственности. Поэтому создаётся новый биоориентированный фонд – не ради спекуляций, а ради проверки достоверности технологий, защиты общественного здоровья и прав акционеров.
С этими словами воздух словно наполнился новым смыслом – запахом лабораторий, тихим звоном серверов и надеждой на то, что разум и совесть всё ещё могут идти рука об руку.
Глава 12
Утро пахло перегретым воздухом от света софитов. В половине восьмого двери студии распахнулись, впуская в себя гул шагов, шелест бумаг и сухой запах гримёрных пудр. Над сценой, как слепые птицы, мерцали прожекторы, а за стеклом уже суетились операторы – настраивали камеры, проверяли звук, дотягивали последние провода.
Этим утром на съёмках "Доброе утро, Америка" всё, казалось, дышало нетерпением. Программа, что будила миллионы американцев, готовилась к эфиру, где должен был появиться человек, чьё имя теперь звучало в каждом новостном выпуске – Сергей Платонов.
Продюсер, улыбаясь, протянул руку и сказал с той лёгкой бодростью, что свойственна людям, привыкшим жить на кофе и нервах:
– Сергей, не волнуйтесь. Просто расслабьтесь и говорите спокойно… хотя, кажется, вам уже это не впервой.
Ответом был короткий кивок и вежливая, устойчивая улыбка.
За последнюю неделю лицо Платонова появилось повсюду – от CNN и FOX News до вечерних шоу с шутками и дешёвыми монологами. Каждый кадр, каждая студия – шаг в тщательно выстроенной кампании. Репутация теперь ценилась не меньше капитала, а известность могла стать оружием.
– В прямой эфир через… три, два, один…
Красный глазок камеры вспыхнул, и ведущая с безупречной укладкой повернулась к гостю.
– Сегодня с нами один из самых обсуждаемых людей последних месяцев, Сергей Платонов! Расскажите, что заставило вас пойти на такой риск? Ведь речь шла о возможных исках, миллиардах…
Образ, созданный прессой, уже прочно закрепился: "герой, разоблачивший ложь опасной медицинской корпорации и спасший тысячи жизней".
На лице Платонова появилась мягкая тень улыбки. Голос звучал спокойно, без излишней патетики:
– Сделано было лишь то, что должно было быть сделано.
– Но ведь не каждый бы решился, – не отставала ведущая. – Theranos требовала 4,9 миллиарда долларов компенсации, а компания считалась "единорогом года" по версии Forbes и Fortune. За ней стояли самые влиятельные люди страны.
– Всё равно верилось: правда в итоге возьмёт верх, – прозвучало с уверенностью, спокойной, как камень под ногами.
Но другой ведущий, тот, что любил подшучивать и провоцировать гостей, склонил голову и сказал с лёгким лукавством:
– Знаете, немного странно слышать подобные слова от человека с Уолл-стрит.
В воздухе повисло напряжение, едва уловимое, как запах перегретого пластика. Смысл фразы был очевиден – попытка выставить Платонова в роли типичного безжалостного финансиста, вдруг сыгравшего в добродетель.
Тон Платонова стал чуть твёрже, словно в нём зазвенела сталь:
– Образ хищного Уолл-стрита остался в прошлом. Будущее принадлежит компаниям, для которых этичность и общественная польза – не лозунг, а конкурентное преимущество. Многие фонды уже работают по ESG-стандартам, и это не просто мода. Это новая реальность.
Для Платонова в этом воплощении важно было одно – остаться чистым. Репутация должна быть безупречной, почти стерильной. Ни одного повода для интереса со стороны министерства юстиции или ФБР, ни малейшей тени прошлого.
Но ведущий, словно намеренно, продолжал улыбаться с нажимом:
– Добрые дела – это прекрасно. Но всё-таки, когда начнёте зарабатывать?
Смысл поддёвки был ясен: может ли человек зарабатывать, оставаясь моральным?
Эта мысль требовала ответа. Ведь в мире хедж-фондов прибыль – священный идол.
Голос Платонова стал твёрдым, почти металлическим:
– Эти вещи не противоречат друг другу.
– Правда? Но ведь в деле Theranos вы потеряли 60 миллионов, – заметила ведущая с напускной мягкостью. – Это разве не убыток?
Фраза ударила, как тонкий острый нож. Формально – правда. Деньги, вложенные в компанию, исчезли, растворились в пустоте. В мире частных инвестиций это случается часто: вырваться из тонущей лодки невозможно, пока не станет совсем поздно.
Где-то за стеклом зала тихо пискнула аппаратура, кто-то в наушниках шепнул "пять секунд до рекламы".
На экране оставался человек в идеально сидящем костюме, с прямой осанкой и взглядом, в котором не было ни страха, ни сожаления.
Под пальцами ощущался холод лакированного стола. В зале стоял запах нагретого пластика, свет падал белыми лезвиями на камеры, и эфир продолжался.
Вся надежда вернуть деньги, утонувшие в бездонной прорве под названием "Теранос", теперь покоилась лишь на судах. Но этот путь – длинный и вязкий, как зимняя грязь. Даже при удачном исходе велика была вероятность, что к тому моменту компания уже успеет спустить последние средства и тихо обанкротиться, оставив кредиторов с пустыми руками.
С формальной точки зрения, вложение в "Теранос" выглядело как чистая потеря. Но в мире инвестиций убыток на одной позиции не всегда означает проигрыш всей партии.
– Инвестиции стоит оценивать не по отдельным акциям, а по портфелю в целом, – прозвучало из уст Сергея Платонова, сидящего в студии под холодным светом софитов. – Если рассматривать исключительно "Теранос" – да, убыток. Но пока проводилась проверка компании, стало ясно, насколько огромную роль играют корпоративная этика и прозрачность. В итоге были сделаны крупные вложения в фирмы, занимающиеся комплаенсом и консалтингом в сфере корпоративной ответственности.
После громкого скандала с "Теранос" тема NDA и прозрачности всплыла на каждой передовице. Под натиском журналистов и общественности корпорации спешно нанимали внешних аудиторов, стремясь доказать свою чистоту. Сергей предусмотрел эту волну заранее и вложился в одну из трёх ведущих компаний отрасли. Её акции уверенно росли – и, похоже, продолжат расти как минимум до следующего квартала.
– История с "Теранос" печальна, но убытки уже полностью компенсированы, – сказал он с лёгкой улыбкой, откинувшись на спинку кресла.
Не успел ведущий сделать вдох, как рядом сидящая коллега заговорила с живостью:
– А вы видели последнее интервью Холмс?
Вопрос был ожидаем, словно заранее прописан в сценарии.
За прошедшую неделю вокруг "Теранос" клубился настоящий шторм. Федеральная прокуратура начала расследование, Комиссия по ценным бумагам официально объявила о проверке на предмет мошенничества, а инспекторы из CMS и FDA внезапно нагрянули в офис компании с проверкой на нарушения лабораторных норм. Документы и образцы изымались прямо из-под носа сотрудников.
До первых доказательств оставался месяц, до обвинений – ещё несколько. Но удивительным было другое: Холмс по-прежнему удерживала кресло генерального директора и даже пыталась искать новых инвесторов, словно веря в чудесное возрождение.
Как ей удавалось сохранять эту уверенность? Всё просто – ответственность за операционную деятельность была переложена на её заместителя, Шарму, который внезапно стал козлом отпущения.
А сама Холмс в это время превратилась в образ жертвы.
Недавно она появилась на одном из популярных ток-шоу – свет софитов, приглушённая музыка, слёзы, дрожащий голос. Она рассказывала о давлении, эмоциональном насилии и газлайте со стороны Шармы, с которым познакомилась в двадцать лет.
Зрители затаили дыхание. А потом, как это часто бывает, сочувствие сменило осуждение. Даже те, кто знал Шарму лично, подтверждали: человек резкий, грубый, вспыльчивый. Версия Холмс казалась всё убедительнее.
По студиям поползли разговоры: "Она ведь всегда казалась сильной женщиной, а внутри столько боли… Пусть оправится и вернётся, заслуживает второго шанса."