Константин Ежов – Деньги не пахнут 5 (страница 15)

Главное заключалось в том, что сведения, оказавшиеся на руках, не были получены в роли инвестора. А значит, даже если доложить об этом совету директоров, договор о неразглашении нарушен не будет. Иными словами, появился козырь, с которым можно идти к старику Киссинджеру.

Но одного этого было мало.

Вечером состоялась встреча с журналистом Джонатаном. Первая со времён Калифорнии. Он только утром вернулся в Нью-Йорк – усталый, с помятым воротником, но по глазам видно, что голова кипит от мыслей.

– Как прошло расследование? – спросил он, расстегивая пальто.

– Вполне успешно. Начнём интервью?

– Конечно.

На этот раз роль собеседника пришлось примерить и на себе. Джонатан согласился опубликовать историю Эмили – в виде полноценной статьи. Поскольку материал выходил под его именем и становился достоянием общественности, договор о неразглашении формально оставался в силе. Значит, обо всём можно будет спокойно доложить Киссинджеру.

– Когда выйдет статья? – прозвучал следующий вопрос.

– Если речь только о деле по незаконному увольнению, то день-два. Разве что юристы вмешаются, – отозвался Джонатан.

Но куда важнее был другой материал – не эта небольшая публикация о домогательствах, а та самая, "большая" статья, над которой он трудился по ночам. Та, что должна была вскрыть грандиозную аферу компании "Теранос".

– А что с главным материалом? Когда ждать публикацию? – прозвучало осторожно.

Джонатан нахмурился, потер переносицу.

– Это… зависит. Нужно время на проверку фактов, поиск свидетелей, – произнёс он тихо, словно боясь сам себя услышать.

В прошлой жизни этот материал появился только год спустя. Сейчас сроки уже удалось подвинуть на целый год вперёд, но многое оставалось недоработанным.

– Но ведь не больше месяца, верно? Всё должно быть закончено максимум через два.

– Два месяца… – Джонатан вздохнул, в его голосе сквозила усталость. – Даже если статья выйдет в срок, этого недостаточно. Чтобы прокуратура заинтересовалась, нужны железные доказательства, а у нас их нет.

Одной публикации было мало. Статью можно выпустить хоть завтра, но без весомых улик прокуроры не пошевелятся.

Главная улика – технология – надёжно спрятана за стеной эксклюзивности, словно в сейфе. Сотрудники связаны договорами о неразглашении и молчат, как под гипнозом.

– Мало того что доказательств не хватает, так ещё и влиятельные люди замешаны. Пока не поднимется общественный шум, никто не пошевелится, – добавил он.

Так оно и было раньше. После публикации разоблачения "Теранос" продолжал строить из себя невинную жертву, совет директоров покрывал Холмс, а прокуратура делала вид, что ничего не происходит. Год тянулись проверки – только различные регуляторы пытались хоть что-то собрать. Лишь потом началось расследование, а судебная тяжба растянулась на два с половиной года.

Но ждать столько никто не собирался. Два с половиной года – роскошь, когда времени остаётся в обрез.

– Ничего, – прозвучало спокойно. – Убедить совет – и всё пойдёт быстрее.

– Думаешь, совет станет на твою сторону? Им придётся признать собственные ошибки, – усомнился Джонатан.

– Признают. И публично откажутся от Холмс.

Журналист с сомнением покачал головой.

– Холмс умеет переворачивать правду. А члены совета, кажется, к ней слишком привязаны….

– На этот раз всё будет иначе.

– Почему такая уверенность?

В уголках губ появилась тень усмешки.

– Семья не всегда спасает. Даже от внучки можно отречься, если обстоятельства вынудят.

И такие обстоятельства можно было устроить. Достаточно лишь подать нужную информацию в нужное время.

– Всё сложится, – прозвучало с тихой уверенностью. – Ни разу ещё не приходилось проигрывать в убеждении людей.

А уже к субботе настал час встречи с Киссинджером. Воздух в тот день пах сырой бумагой, кофе и грядущими переменами.

***

Субботним полднем профессор Киссинджер направился к клубу "Метрополитен" – месту, о котором знала вся старая элита Нью-Йорка. Название само по себе звучало как пароль в мир власти, денег и старинных привычек. Здесь всё дышало важностью: глухие ковры приглушали шаги, под потолком плавали отблески хрустальных люстр, воздух пах выдержанным виски и старой кожей кресел.

Выбор места был не случаен. Киссинджер любил этот клуб именно за его тишину – такую плотную, что слова, произнесённые здесь, будто растворялись в бархатной обивке стен. Ни один шёпот не покидал этих стен, ни один секрет не утекал наружу.

– Прошу вас, сюда, – произнёс мягкий, отточенный голос метрдотеля.

Киссинджер коротко кивнул и последовал за ним вглубь. Для сегодняшней встречи был заказан отдельный кабинет – уединённый, надёжный, словно сейф. Тяжёлая дверь закрылась с глухим вздохом, и в комнате остались только двое.

У окна, где сквозь толстые шторы пробивался тусклый свет, поднялся высокий мужчина – молодой, с восточными чертами лица, но сдержанной, европейской осанкой.

– Рад видеть вас, – сказал Сергей Платонов.

Киссинджер ответил коротким кивком и, опустившись в кресло, сразу перешёл к делу.

– Здесь подают одно особое меню, – заметил он, глядя на стоявшего в ожидании официанта. – Рекомендую его каждому гостю. Не возражаете?

– Как скажете, – спокойно ответил Платонов.

Опытный официант с лёгким поклоном удалился, а дверь за ним мягко закрылась. В помещении повисла упругая тишина.

– Между тобой и Элизабет происходит нечто странное, – начал Киссинджер, и его голос прозвучал ровно, но настороженно.

В голове всплыли обрывки недавнего разговора с Элизабет Холмс. Тогда её голос дрожал – смесь тревоги и упрямства.

– Разве не ясно, чего он хочет? – звенело в памяти. – Никто не вкладывает десять миллионов просто ради обеда. Он пытается уничтожить меня, опорочить, забрать всё!

В словах Холмс сквозила истеричная настороженность. Киссинджер тогда отнёсся к её словам с терпением: слишком многое она пережила, чтобы оставаться спокойной. После попытки смещения с поста генерального директора у неё остался след – болезненное недоверие, почти мания.

А в последнее время повод для тревоги и правда был.

– Вспомните Коннора, – говорила она. – С ним всё началось.

Коннор – внук бывшего госсекретаря Шульца, недавно устроившийся в "Теранос". Парень пытался заявить о "неполадках в технологии", о каких-то неточностях. Поначалу никто не придал этому значения, но слухи поползли, и волна получилась куда больше камешка, брошенного в воду.

Инцидент удалось замять лишь благодаря самому Шульцу. Всё списали на недопонимание новичка, однако именно тогда тревожность Холмс расцвела ядовитым цветком.

– Коннора использовали, – повторяла она. – Кто-то стоит за всем этим. Кто-то хочет разрушить мою репутацию.

И чем больше она говорила, тем сильнее проявлялось её внутреннее беспокойство.

К тому же вокруг вился журналист из "Уолл-стрит таймс". В кулуарах уже шептались, что он копает под "Теранос", задаёт неудобные вопросы о точности анализа крови, ищет трещины в легенде компании.

Киссинджер тогда лишь снисходительно усмехнулся. Сомнение всегда сопровождает новаторство. Так было и с первыми самолётами – одни твердили, что те рухнут с неба, другие звали изобретателей безумцами. И всё же самолёты взлетели.

Он не видел в скепсисе ничего страшного – всего лишь привычный путь любой технологии. Но Элизабет была слишком молода, чтобы нести на себе весь этот груз подозрений.

Киссинджер понимал её тревогу. Сочувствовал даже – но всё чаще начинал ощущать, как где-то в глубине его мыслей зарождается лёгкое сомнение: а вдруг за её страхом действительно что-то скрывается?

За окнами клуб утопал в ленивом шуме Манхэттена. Где-то на улице проехало такси, клаксон пронзил тишину, и запах осеннего дождя вполз в комнату через крошечную щель в окне. Киссинджер провёл пальцем по холодному бокалу с водой, глядя на Платонова. На мгновение воздух стал вязким, будто и он сам, и этот молодой человек, и их слова растворились в медленном времени, где каждая пауза значила больше, чем целая речь.

Подозрительность Элизабет Холмс порой казалась просто побочным эффектом усталости – неизбежной тенью, сопровождающей человека, слишком рано взвалившего на себя непомерный груз. Но стоило речь зайти о Сергее Платонове, в её голосе появлялось нечто иное – не простая тревога, а лихорадочная настороженность, почти страх.

– Платонов с ними заодно. Он утверждает, будто нашей технологии вообще не существует, – говорила она тогда, сжимая пальцы до побелевших костяшек.

Киссинджер, услышав это, только хмыкнул, глядя поверх очков.

– Технологии может не хватать точности, но чтобы не существовало вовсе? Нелепость.