Константин Ежов – Деньги не пахнут 3 (страница 8)
– Удалось ли познакомиться с Холмс лично?
– Нет, пока что.
– Ха-ха! Ну, когда это случится, сразу поймёшь. Вот где настоящее обаяние. Говорят, Стив Джобс обладал такой же силой – умением искажать реальность….
Сравнение с Джобсом прозвучало почти как обряд инициации. В каждом поколении находятся мечтатели, которые упорно ищут "нового Джобса". Но подобные гении появляются лишь вопреки логике, как редчайшие отклонения от нормы. Настоящий следующий "выдающийся" скорее всего окажется полной противоположностью самому Джобсу.
Размышления эти пришлось спрятать глубоко внутрь, оставив на лице лишь маску заинтересованности, с чуть расширенными глазами. Пусть Прескотт тешит свои фантазии – гораздо важнее было понять, что именно притягивало инвесторов к Холмс.
– Великие личности выделяются с самого начала. Кстати, знал ли ты, что её наставником был сам Эверетт?
– Эверетт? Неужели тот самый, основатель The Oracles?
– Да-да, именно он!
На этот раз удивление было неподдельным. Эверетт – фигура почти мифическая, человек, стоявший у истоков программных баз данных и облачных технологий. Глыба, достигшая самой вершины мировой IT-индустрии.
– Да, именно этот Эверетт каждое воскресенье встречался с Холмс, давал советы и даже стал одним из первых инвесторов. Он в буквальном смысле вырастил её в самые ранние годы.
От этого известия воздух в комнате будто стал плотнее. Оказалось, за её спиной всё это время стоял настоящий гигант.
– И это ещё не всё. Семья Ламберт тоже вошла в число первых инвесторов.
Челюсть сама собой напряглась. Имя Ламбертов в Силиконовой долине произносилось с уважением, как заклинание. За три поколения они открыли миру HartMail, SkypeZ, Teslan и Bawidu. Если уж они разглядели в девушке искру, то недооценить её было невозможно.
– И к тому же, в Стэнфорде она проходила стажировку у профессора Каррингтона.
Вспомнилось множество судебных процессов: химик мирового уровня, эксперт, чьё слово решало судьбы корпораций. Благодаря его свидетельству одна компания, выпускавшая контрацептивы, выплатила миллиарды и рухнула в пропасть банкротства. В другом деле он помог выиграть рекордные 6,6 миллиарда против табачного гиганта. И теперь выяснилось, что именно Каррингтон первым признал талант Холмс.
– Во время стажировки в Азии, во время эпидемии SARS, она увидела толпы пациентов. Тогда и подумала: "В век высоких технологий диагностика не должна опираться на примитивные шприцы и ватные палочки". Так и родилась идея объединить нанотехнологии, микрофлюидику, медицину и химию. Услышав это, Каррингтон заявил: "Эта девчонка – новый Билл Гейтс или Стив Джобс". Более того, именно он подтолкнул её основать компанию.
Истории складывались в оглушительный хор восторгов. IT-титаны, венчурные магнаты, академические светила – все говорили о Холмс с одинаковым восторгом. Это было похоже на то, как если бы юного футболиста одновременно поддерживали Месси и Роналду.
Когда разговор слегка выдохся, пришло время осторожно направить его в нужное русло.
– Потрясающе…. Невероятно, что столь влиятельные люди так рано признали её гением….
– Вот именно. Видишь ли, публика редко умеет распознать подлинного гения вовремя. Большинство замечает их лишь в подростковом возрасте. Но настоящие визионеры улавливают талант в зародыше. Вот тогда и нужно инвестировать, чтобы получить максимум.
– Ты абсолютно прав. Хотя….
Фраза намеренно осталась повисшей, глаза отвелись в сторону, будто слова застряли на полпути.
– В чём дело? Кажется, есть что-то на уме.
Прескотт, как и ожидалось, проглотил наживку.
Настал момент аккуратно вложить следующий крючок:
– Понимаешь… дело в алгоритме….
Тёплый свет лампы отражался в бокалах, наполняя кабинет мягким золотистым свечением. Взгляд Прескотта на мгновение потускнел, когда прозвучали слова:
– Алгоритм настоятельно советует вывести вложения из Theranos. Либо хотя бы значительно сократить долю.
На лице собеседника мелькнуло замешательство – лёгкая тень пробежала по глазам, как порыв ветра по глади воды. Для Прескотта эта компания была настоящей жемчужиной в портфеле, самой перспективной из всех. Но красные сигналы, подаваемые системой с точностью 80% и общей доходностью в 630%, трудно было проигнорировать. Даже если в глубине души он не доверял холодным цифрам, сомнение уже начало медленно оседать в его мыслях.
– И в чём же причина? – в голосе зазвенела сталь.
– Есть два фактора риска, способных вызвать сильнейшую волатильность.
– Какие именно?
Прескотт наклонился вперёд, в интонации прорезался нажим. Атмосфера сгущалась, словно воздух стал суше, а гул далёкого кондиционера обрёл резкость. Слишком резкий ответ мог вызвать обратный эффект, поэтому пауза затянулась.
– Ну… даже не знаю, стоит ли говорить….
– Говори.
Он не отпускал, тянул за ниточку, пока лицо его постепенно смягчалось, а в голосе появился оттенок мягкого убеждения. И только тогда слова прозвучали осторожно:
– Прежде всего – отсутствие клинических данных.
– Клинических? – брови Прескотта удивлённо приподнялись.
– Нет результатов испытаний с фармацевтическими компаниями.
Эти слова прозвучали, как удар по тишине, но Прескотт, не моргнув, отмахнулся:
– Пустяки. Наверное, формальности.
– Но отсутствие этих документов – факт. А без них риски становятся слишком высокими.
Взгляд его смягчился, в голосе появилась нотка наставничества, словно старший разговаривал с неопытным учеником:
– В нашей сфере задержки с документацией – обычное дело. Ждать бумаг – значит упускать возможности. Вкладываются те, кто действует первым. Излишняя осторожность может обернуться потерей колоссальных перспектив.
Тон напоминал лекцию, ироничное покровительство сквозило в каждом слове. Но спорить в этот момент не имело смысла – стоило лишь закрепить мысль.
– Тем не менее, для управления рисками наличие клинических подтверждений критично.
– Отсутствие бумажки не отменяет технологию.
А вот в этом и крылась опасность. Подобной технологии в реальности просто не существовало. Но напрямую заявить это – означало бы поставить себя в тупик. Доказать невозможность изобретения в тот момент было нельзя. Оставалось идти по тропе, где можно добыть веские факты, – по линии клинических испытаний.
– Но профессор Каррингтон уже подтвердил жизнеспособность технологии.
– Технология и клинические результаты – разные вещи.
Взгляд Прескотта стал жёстким, почти обличающим: "Кто ты такой, чтобы сомневаться в Каррингтоне?" Его вера в знаменитого профессора была безоговорочной, почти религиозной.
Открыто спорить было бы глупо. Пришлось выбрать обходной путь:
– Ни в коем случае. Безусловно, профессор прав. Речь вовсе не о технологии, а о проверке её в реальных условиях.
Чтобы донести мысль, потребовалась метафора:
– "Представь автомобиль. В лаборатории он работает идеально – двигатель шепчет, система безупречна. Каррингтон видел этот образец в стенах лаборатории. Но ни одна машина не выйдет на дорогу без испытаний в реальном движении. В контролируемой среде всё может выглядеть идеально, но стоит выехать на трассу – и всплывают новые проблемы. У Theranos нет этих "дорожных тестов". Нет клинических данных.
Слова повисли в воздухе тяжёлым грузом. В кабинете стало тише, даже часы на стене будто зашептали медленнее.
– ….
Прескотт молчал, и только в глубине взгляда мелькнула лёгкая трещина в уверенности.
Тяжёлый воздух комнаты словно задрожал от сказанного:
– Theranos утверждает, что испытания начались ещё семь лет назад. Но с тех пор – тишина. Неизвестно, завершён ли процесс и результаты спрятаны в стол, тянется ли работа по сей день, или же проект попросту похоронили на полпути. В такой мутной ситуации риск становится чрезмерным, и алгоритм отчётливо сигнализирует – инвестиции крайне опасны.
Прескотт не перебил сразу. Молчание растянулось, и в этой паузе чувствовалось, что факты задели, пробрались под броню уверенности.
– Каррингтон когда-либо прямо утверждал, что испытания прошли идеально?
Разница между лабораторным успехом и клиническими доказательствами висела в воздухе, словно острый запах озона после грозы. Наконец, Прескотт пожал плечами, стараясь говорить небрежно:
– Помнится, он больше говорил о прорывных технологиях….
– Можно связаться с ним и уточнить?