Константин Чиганов – Дороги богов и демонов (страница 19)
Если бы он прислушивался к себе, он понял бы, что покачивает головой в такт аккордам. Он никогда ни до, ни после не испытывал такого состояния души и помнил эту поездку много, много лет спустя, когда уже другие, более важные дела и заботы волновали ему душу. Когда становилось тяжело, когда жизнь накрывала его голову серым резиновым плащом тягот, Илья встряхивал себя воспоминанием об этой полночной гонке навстречу темному ветру, и глядел вокруг иначе. Болен и беден тот, у кого не было греющих память моментов жизни, или же он не заметил их, упустил в песок времени эти теплые капли. И еще он вспоминал Отшельника.
На горизонте уже расширялась светлая полоска, намекающая, что утро не за горами. Первая бензоколонка по пути. До города оставалось сорок километров. Ярко освещенный павильон и бело-зеленый навес над площадкой: там продавали нормальный, обычный бензин. Илью кольнуло неприятное и смутно знакомое ощущение. Чей-то страх впереди и тяжелое, душное облако агрессии. Он привычно, не задумываясь, подключил особые свойства слуха.
— Давай, давай, сука! Выгребай лавье…
Далее следовала нецензурная брань.
«Вот теперь я точно дома!» — устало подумал Илья. Он выключил фары и, пользуясь ночным зрением, повернул туда, где светила габаритами маленькая белая «Хонда», которой поодаль преграждал дорогу темный, неряшливо отремонтированный джип. Илья прекрасно видел всю картину: вокруг «Хонды» стояло четыре человека, и тот, кто говорил в окно водителя, в кулаке сжимал нечищеный пистолет. Илья сверхчутьем уловил жженый и маслянистый запах сквозь бензиново-пластиковую вонь машин. «Ну, а ля герр ком а ля герр». Илья остановился позади и вышел, еще раз полюбовавшись на яркую голую луну.
— Господа, думается мне, что здесь преступают закон. Я прав? — До них еще доходило.
— Ты откуда еще взялся? Тоже в морг захотел?
— Ты глянь, это же «Порш»! — Еще один оказался наблюдателен. Илье уже было не интересно, кто это, как они одеты и что чувствуют. В «хонде» испуганно молчали. Четверо были люди. Очень типичные, если можно это сказать о таком сложном существе, как сапиенс. Очень родные и близкие. Плоть от плоти Ильи. Предыдущий виток эволюции.
Он одним плавным движением достал оружие и описал им плавный полукруг, прострелив щиколотки всем четверым. Послал последнюю пулю в джип. Потом поскорее сел в машину, спасаясь от криков и грохота взрыва: каждая пятая пуля в обойме была бронебойно-трассирующей. Пожар отбросил блики на заднее стекло удирающей подобру-поздорову «хонды». Пламя может добраться и до подранков: им лучше бы не терять сознания вблизи горящего автомобиля.
Когда он вырулил на трассу, то взял между сиденьями изогнутую трубку спутниковой связи, набрал номер милиции и только потом — скорой помощи. «В жизни всегда есть место гуманизму, но не стоит превращать его во всепрощение», — где-то Илья слышал такие слова, и они зацепились в памяти.
«Снега не выпадет до Нового года». Илья не мог бы сказать, откуда это знает, но в своем прогнозе не сомневался. Положение сверхчеловека имеет свои плюсы, — он мог не опасаться попасть в снежный буран. Он уже позвонил домой из машины, как только рассвело, и теперь миновал городские окраины, слегка нервничая от предстоящей встречи и на нее надеясь.
Илья остановил машину у подъезда. Поднялся по лестнице и поглядел на часы. Было 9:25. Потом надавил белую кнопку звонка слева от коричневой кожаной двери.
Странно, но, глядя внутрь себя, Илья должен был сознаться, что ждал этого момента в самые тяжелые времена. Именно той минуты, когда откроется знакомая дверь. Дальнейшего он как-то не представлял и о нем не думал.
Легкие шаги — дверь открылась и в проеме явилась Виктория. Одетая по-домашнему, в легких серых брючках и кремовой рубашке. Она всегда вставала рано, как Илья, была «жаворонком», и он не боялся разбудить ее. Илья слабо улыбнулся и пожал широкими плечами:
— Привет! Вот и я вместе с солнышком. Если не нужен, могу и уйти.
— Господи, Илюша! Ты зарос весь. Ты что, на полюсе был?
— Ну, почти.
— Ты проходи, проходи скорее, я сейчас чаю…
— Это правильно. — Одобрил Илья, входя и расшнуровывая ботинки. (Боги, во что они превратились!) Только сейчас, когда Вика ускользнула на кухню, он понял, как она изменилась. Она была рада… Но к сердечной радости примешивалась тревога и… Уж не страх ли? Он не мог пока понять. Отшельник разобрался бы лучше, но он в таких палестинах… Раньше лицо ее было не просто красиво — словно бы светилось изнутри. Теперь щеки заметно ввалились, под темными глазами легли тени и они казались несоразмерно огромными, волосы, всегда аккуратно уложенные, спадали на плечи черными волнистыми потоками. Старый знакомый не узнал бы ее в толпе. Илья пока не понимал причины, но не сердечные дела так повлияли на девушку. Отношение к нему, кажется, не изменилось, несчастное или счастливое чувство к кому-нибудь он определил бы с маху: в сверхсознательной сфере оно имеет особый «вкус», так что влюбленных Илья мог определять со спины и в темноте. Болезнью также не «пахло» от Вики. Тогда что? Беда с кем-то из близких? Илья снял куртку, пощупал тяжелую пластмассовую кобуру на боку и вздохнул. Лучше, если неясностей между ними будет поменьше.
Девушка уставилась во все глаза, когда он сел на белую кухонную табуретку.
— Вот видишь, я сменил место работы. Нет никакого криминала — у меня разрешение. — Ему, после пережитого, странным казалось долго говорить о таких пустых, глупых вещах, как разрешение на оружие и своей непричастности к бандитскому племени. Впрочем, в последнее она и не поверила бы, немного зная Илью.
— Я не имею права тебе рассказывать обо всем, но теперь я дома, я свободен как ветер, и, кажется, материально вполне обеспечен. Что у тебя?
— Ты меня поразил. — Она грустно покачала головой, отчего темная масса волос колыхнулась в беспорядке и снова упала на плечи. Илью пронизало чувство, похожее на жалость, он недовольно засопел. — Я думала, что тебя знаю, и вот ты явился обросший, грязный, на колене дыра, пистолет на боку, и не хочешь говорить, где был и что делал. Я плохо разбираюсь в людях, наверное, но я никак не ждала от тебя…
— А, да я и сам не ожидал. Я только вернулся из поездки. («Каким способом и куда я ездил, лучше не говорить» — он неизвестно почему поморщился).
— Ладно, — она подала ему чашку. — Я тебе верю и не расспрашиваю. Черт с тобой. А со мной все хорошо. Живу помаленьку.
— Врешь! — Илья пожевал губами. Ложь он теперь тоже отличал мгновенно.
— Ну и вру! — легко согласилась она. — У меня ощущение, словно ты видишь меня насквозь. Не очень приятно. Но помочь мне ни ты, ни кто-то еще не сможет, просто… нехорошо со мной что-то. — Последние слова она произнесла как-то по-детски, словно жалуясь и одновременно радуясь возможности хоть немного облегчить бремя души.
— Если не знаешь, с чего, начни с начала, я всегда так делаю.
— Хорошо. Я попробую.
Ветер ударил в стекло сильнее. Откинул форточку с громким хлопком. Торшер с зеленым абажуром покачнулся и мигнул. Вика отложила книгу на диван и подошла к окну. Слабо вскрикнула.
— Понимаешь, мне показалось, что там, на уровне пятого этажа, кто-то есть. Что-то белое, блестящее в темноте и с красными глазами. — Она поправила волосы без нужды, Илью поразило, какой слабой и тонкой стала эта рука, хотя и сохранившая изящество и белизну. «Да что это с ней?»
— Ты веришь?
— Ну, я сам как-то видел на балконе домового, и ничего.
— Вот… А дальше я, по-моему, потеряла сознание. Я уж не знаю, как. Сроду не была кисейной барышней.
— Я знаю. Дальше! — Виктория была хорошей спортсменкой, лихо водила машину и метко стреляла: когда-то всему этому обучил ее отец, отставной военный.
— Потом я увидела сон, а в нем — тебя. Будто я уже не совсем я, и вот здесь, под правой ключицей, это я отчетливо помню, у меня кто-то свернулся и теперь живет. Кто-то, кого нельзя выпускать наружу. И если он, или оно выйдет, начнется невообразимый ужас. Я лежала в гробу в какой-то церкви — не церкви с колоннами, как покойница. И тогда подошел ты, постоял и ударил меня ножом, сюда. Я хотела сказать «спасибо», но ты не слышал. И, кажется, плакал.
— Кинжалом. Старинным, с желтыми камнями на рукояти. — Она ничего не ответила, только поглядела с нескрываемым ужасом. Илья готов был испугаться выражения ее глаз. Колодцы на тот свет, а не глаза.
— И потом меня начали мучить боли в плече и нелепые страхи. Например, я боялась войти в лифт или пройти под аркой ворот. Ну и тому подобное… Потом… потом однажды ночью, ты уже давно уехал, со мной заговорил голос. Я подумала, что начинается раздвоение личности.
— Гм.
— И тогда я жутко испугалась. Еще мне казалось, что у тебя на дороге стоит кто-то могучий, не злой, а, как бы сказать, абсолютно равнодушный. К чужой жизни и смерти. Почти божество, если оно может не знать ни любви, ни милосердия.
— Ты ошиблась. Но спасибо за заботу. Так голос…
— Голос тихий, но вполне реальный. Нет, он не убеждал, что я святая Бригитта или должна зарезать свою бабушку. Он вначале убеждал не поддаваться панике, вести себя как обычно. Потом начал туманно намекать на какую-то награду, которой он меня удостоит за послушание. И что у меня будут невероятные для человека возможности… очень ласково и… вкрадчиво, что ли. Я чушь несу, да? Илья?