Константин Чиганов – Амулет мертвеца (страница 18)
Ударил чистый алый луч, заметался, размножился, вспыхнули другие огни — золотые, охряные, оранжевые. «Праздник солнца!» — возгласил загробный голос. «Трепещите, люди, к вам с небес спускается Кукулькан, огненный пернатый змей! Владыка земли и вод, отец плодородия, муж сотни тысяч жен! Глядите и радуйтесь, люди!»
Мелодия ускорилась и одичала. На подиум одним прыжком явился… бог? Завешенный амулетами, завернутый в золотую ткань, с раскидистой золотой короной-тиарой на голове. В короне трепетали три черно-белых пера. Лицо скрывала золоченая маска в ацтекском стиле, с загнутым носом-клювом и жестокой ухмылкой широкого провала рта.
Он начал танцевать, гибко двигаясь, почти не касаясь подиума босыми ступнями — на щиколотках позванивали золотые бубенчики. Ничего подобного Данил не ожидал. Кукулькан взмахом смуглой голой руки освободился от золотого плаща, теперь он в коротких золотых штанах с кроваво-алой бахромой. Сложение безукоризненное, не бодибилдера-качка, но гимнаста-легкоатлета.
От него прямо исходила витальность, как там, пассионарий, вспомнил Данил и стало смешно — пассионарный стриптизер. Ну а что.
Двигаясь легко и хищно, огненный бог обходил ближайшие к сцене столики, извивался перед дамами, сидящими там, те закатывали глаза и нервно смеялись. Их явно прихватило всерьез.
Бог сбрасывал амулет за амулетом… вот скинул штаны, оставшись в узких золотых плавках и маске. На его смуглой груди и плечах темнели сложные узоры татуировок, правда похожих на индейские. Цвет кожи в такой какофонии света не определить, но не белый, нет.
Музыка билась все яростнее, уходила в басы, отзывалась дрожью в черепной коробке, зрелище, подумал Данил, все дичее и непристойнее, но впечатляет весьма. У него будто кости гнутся, так пластичен.
Наконец Кукулькан выбрал себе жертву — миловидную мелированную блондинку лет сорока, в коротком синем платьице. Склонился над ее стулом, приобнял ее, изобразил страстные па… бедняжка в полуобмороке-полутрансе, сейчас лишится чувств… наконец скинул маску и корону. По плечам рассыпались угольно-черные волосы, заплетенные в два хвоста до лопаток.
Индеец оглянулся на зал и встретился взглядом с Данилом. И вдруг подмигнул. Ага. Вот мы кто. Рыбак рыбака, упырь упырька
Лицо с резкими четкими чертами, брови росчерком, ястребиный, как говорится у Купера, нос. Своеобразно красив, но Данил сразу представил его над каменным алтарем, с кремневым ножом в руке над этой самой дамой, живописно оголенной. Ох, не зря она так сомлела.
Живой мертвец вскочил на столик и сделал несколько шикарных непристойных пируэтов, не задев ни одного бокала, увернулся от тянущихся жадно женских рук, запрыгнул на подиум прыжком, какого не постыдился бы Нижинский. Вот ни фига ж себе ягулярчик.
Музыка обрушилась раскатами землетрясения и умолкла. В тишине Кекулькан вскинул сжатый кулак вверх, к оранжевому прожектору-солнцу, и пал на колени. Простерся ниц. Огни снова погасли, миг спустя зажглось обычное тусклое освещение, сцена оказалась пуста. Исчезли и разбросанные по залу маска, украшения и золотой плащ.
— Вас просят пройти со мной, — тот же безукоризненный официант. Данил встал и незаметно вышел.
В артистических гримуборных он бывал, вот у приятелей музыкантов на рок-концертах, еще до знакомства с Дашей. И, в общем, представлял себе громадное зеркало с белой, нейтральной неоновой подсветкой и плакаты по стенам. Зеркало над столом с косметикой было, а вместо плакатов с забытыми группами висели индейские маски, очень похожие на настоящие, американские автомобильные номера и какие-то чудеса с перьями, вроде ловцов снов, но куда сложнее.
Бог оказался краснокожим, он успел натянуть широкие цветастые шорты, оставшись босым, на плечи накинуть кожаную курточку с серебряными украшениями на груди, она скорее подчеркивала, чем скрывала литые рельефные мускулы. Он сидел перед зеркалом в низком удобном кожаном кресле и ухмылялся. Без кровожадности, правда, но с насмешкой. Руку протягивать не стал, сказав низким, грудным баритоном:
— Я весь в гриме, извини, бро. Обойдемся без объятий. Присаживайся!
Он кивнул на низкий кожаный диван, довольно развратного вида. Интересно, поклонницы часто сюда проникают? Хотя какое его Данила, собачье дело.
— Ты Данил. И ты новенький. Добро пожаловать в закрытый клуб, в общем. Я слышал, заслуга твоей девушки?
— Да. Если бы не она.
— Ты бы гнил нормальным человеческим трупом? Ага, все там были. Ну да, натуральный краснокожий. Когда-то меня звали Мезтли Тепилцин, а еще Куетлачтли Итотия[21]- но то было так давно. Теперь в ваших бумажках я Аренк[22], для тебя Аре. Уж не Иван Васильев мне было зваться, ведь не поверят, а, Дан?
— Не поверят, — согласился Данил. — индеец Джо и есть.
Ему индеец неожиданно понравился. Все же обаятельный паршивец, не отнять. И без фанаберии. Похоже, Майя знала, к кому обратиться. Погиб в Аренке великий педагог, не иначе. Данил спросил:
— Много женского полу перекусал?
Аре закатился смехом, дернул себя за волосы.
— Так ведь сами идут, птички мои, к старому змею. Удивил я тебя? Несолидно?
— Вампир должен быть… ну, графом. Рокером. Киллером в конце концов.
— И жить нетрудовыми доходами?
— Но танцевать мужской стриптиз ну это вообще…
— Запредельно чудовищно?
Они поглядели друг на друга и прыснули.
— Спасибо, Дан. Я так не смеялся со своей смерти. Шучу, конечно. Смеялся. Ни пирамид, ни цивилизации, а я вот он, чем не повод поржать. Ни коатля, скажем так, у них со мной не вышло. Зря алтарь от крови мыли.
—
— Нет, зачем же. Мертвые не врут. Почти. Хотя и кусаются, сам знаешь.
— То есть тебя собирались принести в жертву. — Данил как-то сразу поверил,
— Прекраснейшего мужчину Теночиталана. Торжество роскошное, резной каменный шепетотек у статуи Тескатлипоки, жертвенник в цветах, полуголые девицы рыдают, все поют, орут молитвы и жуют пейотль. Текули, э, гвардия в перьях с резными дубинами парадным строем, торчит с утра под жарящим солнцем.
И теомам, глава жрецов, мой двоюродный дядя, между прочим, выносит обсидиановый нож на ладонях.
— И как ты спасся? Сбежал?
— Опозорившись на сто лет? Кто тебе сказал, что я спасся? Все прошло как полагалось. Я уже приготовился стать колибри и лететь в небесные кущи. Дядя все сделал как надо, почти без боли. Откуда я знал, что вместо вырезанного сердца мне засунут амулет послежизни?
— С тех пор бродишь по миру?
— С протянутой рукой, именно. В руке когда томагавк, когда Томми-ган[23], а когда и букет роз. Бурная биография. Сейчас-то мы мирные, травоядны как кролики, хорошо пиво не под запретом. Вот пиво куда лучше нашего, не соврать. Ядреней. Перегонку мы, жаль, не освоили.
— Мирные… пока зубами к стенке, — Данил вспомнил труп в прибое, — а кто тогда бомжа в море у Сукко выкинул, слегка погрызенного?
— Погоди, — Аре нахмурился и снова стал страшно похож на грозного ацтекского бога, — это когда и как? Расскажи-ка.
Данил описал неприглядную картину. Аренк покачал головой.
— Нет. Не наши. Днем, у детского лагеря, где стада отдыхающих, нет, Дани. Мы не идиоты. Не настолько идиоты, скажем. Я тебе верю, не подумай. Но тогда все паршиво, провались оно в скво[24]. Знаешь ли, надо разбираться. Встретимся завтра, часам к двенадцати я за тобой заеду. Я знаю, куда.
— Обо мне все и все уже знают, кроме меня.
— Привыкай, раз попал к древнему злу.
Но привыкнуть оказалось не так-то просто. На следующий день Данил без только было присел на лавочку у своего убогого жилища, стряхнув ладонью влагу от недавнего дождика, как детский голос рядом произнес «Ой, песец, обалдеть! Такую хочу!»
По узкой, обсаженной зеленью асфальтовой ленте проплыла темно-рубиновая «Тесла-Эс», беззвучная, чем-то напоминая мыльницу, придуманную полоумным дизайнером-абстракционистом. Стекло опустилось, и Данил узнал смуглый горбоносый профиль.
— Садись, бледнолицый, — сказал индеец.
В черно-бежевом салоне Данил невольно ощутил чужеродность своей вечной потрепанной джинсы. Тем более на Аренке ладно сидела дорогая вишневая кожанка с серебряным плетением на груди. Ладно, не ради красоты едем.
Куда, кстати, едем? Он спросил.
— Сначала надо снова делать из тебя человека. Ну, хотя бы формально.
И сменил тему. Они еще поболтали про историю, гонки и спорт, чисто мужской треп, «ламы наши возили вьюки, кавалерия из них так себе, потом, в армии Лоуренса, я, правда, ездил на верблюде, возил ручной пулемет, вот там жесть на жаре в полном смысле..» пока доехали.
Индеец завернул на знакомую, разлинованную белыми парковочными прожилками дорожку вдоль сквера. Оттуда, с затянутых сетками спортивных площадок, неслись вопли малолетних скейтеров и самокатчиков. Бойкая тут молодежь, с чем-то похожим на печаль, подумал Данил, вспомнил свой первый полет с велосипеда — огромного дедовского «Урала» черной масти.
Остановив шикарную игрушку, Аре гибким движением достал с заднего сиденья толстую папку, не иначе натуральной крокодиловой кожи с золотым замочком. Щелкнул… и протянул Данилу две бордовые книжечки. Паспорта, внутренний и заграничный. Данил открыл. На него смотрело его же фото, чуть моложе, или так казалось. Прижизненное, конечно, теперь-то он не снимался. Даниил Андреевич Рокотов. Тридцать три года, с намеком, место рождения почему-то Иркутск, где Данил в жизни не был и не собирался.