Константин Чиганов – Амулет мертвеца (страница 13)
— Я тоже рад, — сказал он и чуть улыбнулся, половиной рта. Раньше так не делал. — И все же Даш…
Он помедлил, оглядел горизонт и розовеющей небо, воды многие перед ними.
— Даш, может быть, тебе… нам не стоит пока видеться. Дело…
— …не в тебе, дело во мне? И ты как другие мужики?
У нее навернулись слезы.
— Солнце, я серьезно. Поверь, не по своему желанию, а ради тебя. Есть обстоятельства.
— И ты бы не пришел сюда? Если бы не обещал?
— Я не властен прийти, я не должен прийти, я не смею прийти, был ответ.
— Кто-то был умерщвлен, по душе его он будет три дни поминки творить?[19] — продолжила она, будто перехватила его мысль. И попала точно.
Данил не думал, что будет так больно. Убийцы не любят, когда их тычут в содеянное, да?
— Может, вместо расколдованного принца ты получила чудовище. Прости, не могу сказать яснее.
— Мне?!
— Особенно тебе.
Он поднялся, окончательный, как эшафот.
— Не волнуйся за меня. И за себя. Я буду охранять тебя, обещаю. Сейчас мне надо идти. (Да, чтобы не упасть к твоим ногам и не завыть).
— Я жду тебя в полночь в моем номере. Ты ведь…
— Я уже знаю где ты. Я говорил, многое изменилось.
— Заклинаю Ивановым днем.
Ему показалось, она улыбается, чтобы сдержать слезы. Из-за него. Мало она мучилась из-за него.
— Если только этим… — он коснулся ее обнаженного плеча прохладными пальцами. — Я приду.
И исчез.
Глава 7. Я пойду, мне товарища нет
В Питере Даша слышала за окном гудки, иногда перебранки, рев дуроломного уличного гонщика, но таких диких природных звуков никогда. Кто-то стрекотал, может и цикады, покачивались в косом электрическом свете кусты, издали доносилась популярная в сезоне песенка с глупым припевом, типа «А я в загул уйду, уйду». Разве что в загул.
У нее была бутылка мартини и коробка «Родных просторов» на тумбочке у двуспальной кровати. Даша напрасно притворилась, будто купила эти колючие сверху и мягкие внутри конфеты не потому что их любил Данил.
«Не пробудится он, не поднимется он, мертвецы не встают из могил»[20].
Привязался еще этот борзописец со своими умертвиями. Ей десницею руку пожал. Только его-то была холодна. Беззаконную небо карает любовь. Старый мудень-моралист вы, Василь Андреич. Вот уж наша беззаконнее некуда. Данька, сделай и меня тогда чудовищем, ладно? Сможешь?
Глупая дрянная девчонка, но ей стало легче, когда она увидела боль в неземных, страшных его глазах. И всюду чую тайный взгляд вишневый.
Даша выкупалась после встречи с Данилом, слопала мороженое, пять шариков за сто рублей, послушала «Отель Калифорния», электрогитару лохматого молоденького уличного музыканта, пока тот не подмигнул ей и не завел «Секс бомб, секс бомб, ю а секс бомб», такой дерзкий.
И было спокойно, как в детстве, под присмотром отца.
Время подходило к полуночи. Час нечистой силы. Явись, суженый-ряженый…
Номер был на втором этаже, и когда он появился на балконе, она даже не удивилась. Он вступил в приоткрытую балконную дверь, но впустил не памятный запах склепа — снаружи лился прохладный, напоенный луной воздух с дыханием цветов. И сам он был бледен и прекрасен.
— Привет, Данила Дракула, — сказала она и ощутила, как под тонким сарафаном забилось сердце. А если надо, ради тебя я остановлю его.
— Даш, не надо таких шуток, — поморщился ее граф.
— Ну а что? — она невинно захлопала ресницами, — дева в лунном свете ждет, и креста на мне нет, и чесноку я не ела. Алкоголь вот только, дожидается.
Он наконец-то обнял ее и поцеловал, еще и еще. Даша спустила бретельки с чуть тронутых уже загаром плеч, и бирюзовый сарафанчик упал сам.
Потом они ели конфеты и пили прямо из бутылки. Кем там ни стал бы Данил, алкоголь его не смутил.
Он откинулся на спину на постель, глянул ей в лицо диким взором и сказал:
— Даш, я убил человека.
Она молчала. Кажется, не дыша.
— Там, в Питере. Он хотел украсть чертов амулет. Обычный воришка, карманник. Я успел его догнать ну и… озверел. Я уже не человек, Даш. Не будет хэппиэнда. Я опасен. Для тебя — прежде всего. Ты оживила чудовище. Не вышло из меня принца.
— То есть если бы ты его не догнал?
— Да, я бы разложился. Как те зверюшки.
— А дальше? Что было дальше?
— Тело… в общем, нет его. Совсем. Амулет сработал на трупе. Гнусное зрелище. Я потому еще и обрадовался, когда ты захотела уехать. Нельзя нам так, вместе. Даш, а если я потеряю контроль? Если ОНО полезет из меня сейчас?
— Но я не стану красть твой амулет. Честное слово.
— Да какие шутки, дурочка? Плевать на меня, я труп, хуже чем труп, упырь, зомби, вурдалак. Я за тебя боюсь безумно. Накатит снова…
— И тогда ты меня убьешь. И оживишь такой как ты. Но уже от меня не отвяжешься.
Она уверенно легла в его объятия, обнаженная, светясь в лунном отблеске.
— Дань, когда тебя… зарыли и разошлись. Я стояла у твоей могилы и молилась не Богу. Я и крест больше не надевала, отдала нищенке. Думала выбросить, но это как-то совсем детски. Да и золотой все же.
Бог убил тебя и убил с тобой меня. Походя, одним пальцем. Не знаю за что. Плевать. Я Его ненавидела. Я другим молилась, чтобы тебя вернуть. Любым. Только чтобы ты меня не забыл. И ты вернулся. Данька, ты правда думаешь, я струшу и сбегу? Балда бессмертная.
Он покачал головой, закрыв глаза.
— Мне жалко того дурака. Но испугалась я, когда ты сказал про украденный амулет.
— Поздно было пугаться, — он обнял ее и зарылся лицом в душистые светлые волосы, пахнущие мятным шампунем и немного морем. — Я всегда знал, ты психическая, Дашка. Стихийное бедствие мое. Маньячка и вурдалак, сладкая парочка.
Она уснула без малейшего чувства опасности.
И когда проснулась от утренних розоватых лучей, в измятой прохладной постели она лежала одна. Но рядом на подушке краснела полураспустившаяся роза. Романтик. Балбес. Как ей прикажете теперь дожить до следующей ночи?
Дети Дашу любили. Она, правда, не мечтала о маленьких пяточках, детском реве по ночам, приготовлении уроков и поделок — видно, генетическая программа сломалась, впрочем, Данил тоже не заводил речь о детях. До… до
И все равно дети вечно к ней липли — красота и обаяние тому виной, или потому что Даша никогда с детьми не сюсюкала, почитая унизительным, а обращалась как со взрослыми, «может, чуть поменьше ростом», но знакомые педагоги ей завидовали.
Вот и теперь репортаж шел как по накатанному, дети (правда симпатичные и умненькие) встречали ее улыбками, оператор ловил именно то что нужно, словом, лепота.
И все время Даша чувствовала устремленный на нее откуда-то издалека внимательный, заботливый взгляд, догадывалась и улыбалась про себя.
Данил проводил новыми, по-птичьи зоркими глазами маленький бело-синий автобус со съемочной группой. Вот он миновал светофор, протиснувшись меж машинами самых нахальных отдыхающих, вот побежал по серпантину в город. Все в порядке. С ней все в порядке, и не надо было накручивать себя и пялиться на и так охраняемую территорию.
Он провел ладонью по глазам, по привычке, глаза на уставали и не болели. Пришлось прикрутить слух, цикады разверещались просто как одержимые, так и сверлили воздух серебряными зуммерами. Но еще кое-что…
Показалось или нет? Может ему вообще теперь «казаться»? Но слабый вскрик от подножия горы, уходящего в яркое бело-голубое море он услышал.
Никогда при жизни он не смог бы так двигаться. Перелетая с камня на камень, прыгая через трещины, без малейшего страха — тело само знало свои риски и пределы.
Он опоздал, конечно.
На скалах внизу обычные глаза, пожалуй, не заметили бы бурый длинный сверток, вот ударила волна и пена его скрыла, смыла темно красные полосы на каменной наклонной плите, куда он упал сверху. Опала — показалась всклокоченная борода и лысина, чистый бомжик из подворотни, такие тянутся в здешние края по теплу, живут подаянием, спят на скамейках, заполняя чистенькие приморские скверики вонью и звуками мата. Делирий? Полез, как отец Федор, на скалы, искать свою царицу Тамару?