Константин Чиганов – Амулет мертвеца (страница 10)
— Дань, я все объясню, давай только уйдем отсюда. Тут рядом дом.
— А смыть с себя это дерьмо можно?
— Можно, душ во дворе. Я тебе одело взяла, завернуться. Давай эти поганые тряпки скинешь.
— Точно не оставлю, — она подхватила его, впервые обняла после… после. Нормальное человеческое тело, только показалось ей очень холодным, хотя что странного. Дай ты человеку с того света вернуться — она чуть не расхохоталась до слез, но прикусила язык.
Он приподнялся, оперся на нее и наконец встал. Покачнулся. Сделал первый после смерти шаг прочь из чертовой синей домовины. Еще. Кажется, получалось.
Осторожно отстранил Дашу, сорвал с шеи скользкий, выпачканный чем-то желтым черный галстук-бабочку и начал сдирать остатки синего костюма. Ткань рвалась легко, с еле слышным треском. Серая, в пятнах и дырах рубашка расползлась у него под пальцами.
Скоро она остался голым, рядом с распахнутым гробом — дикая сцена, но она не казалась Даше странной, наг ты в мир пришел, наг и возвращаешься. Совсем тот же, прекрасно сложенный, похожий на греческого бога Данил, только бледный, слишком бледный. И глаза.
— Красавец, да? — он улыбнулся. Сплюнул и яростно заскреб в торчащих сосульками волосах, выдрал оттуда что-то живое, шевелящееся, кинул на цемент и раздавил, — сильно воняю, да? Я не очень чую, нос как заложен.
Даша уже достала из клетчатой сумки розовое одеяло, накинула ему на мраморные с виду плечи.
— Идем, идем в душ.
— Мыло там есть? Даш, все потом, просто не могу, — Данил всегда был жутко чистоплотен, Даша прекрасно его понимала.
Они добрались до кабинки в огороде.
Даша дала своему воскресшему черный пластиковый флакон "Шапунь-геля для всех типов волос".
— Тут цепочка, у лейки…
— Да я понял, — он вполне уверенной рукой взял флакон и скрылся. Потекла вода.
— Теплая? — спросила Даша, все еще не веря до конца. А если у нее галлюцинация? Если она все вообразила, сошла с ума, увидев в гробу… останки?
— Вроде нормально, — ответила за дощатой дверкой галлюцинация, — знаешь, я как мороженый какой-то, не могу согреться. Но ничего, жить буду.
Мороженый. Ну да, хладный ты мой.
ЖИТЬ БУДУ.
Она еще раз проверила в кармане амулет. Тут он, все в порядке.
Прижалась лбом к углу кабинки и затряслась от смеха, слез и огромного, невероятного облегчения. Из нее словно уходил, вытекая, ужас с отчаянием и застарелым горем. Вода все шелестела, воскресший что-то бормотал, похоже, ругался. Долго булькал, полоскал рот и горло.
— Жаль, зубной щетки нету… Даш, расчески не будет?
— Дань, все в доме. Завернись хоть.
(Если соседи увидят в огороде голого мужика, вот уже трагедия, репутация погублена — ей снова стало смешно)
— Пошли, мое стихийное бедствие (он и раньше звал ее так, редко, в минуты особой близости), все расскажешь. Какого… у вас творится. И что со мной. Знаешь, я почему-то нормально вздохнуть не могу. Серьезно, забыл как дышать.
Он хмыкнул, и Даша вздрогнула.
В домике она накрывала Данилу на стол. (Данилу. Вытащенному ей из могилы. На стол.) пока он переодевался. Продукты она вчера взяла долгого хранения.
Вчера Данил был гниющим трупом в гробу. Два метра под землей. Да что там, до сегодняшнего… она глянула на часы на стене, простенькие, кварцевые, с нарисованным на круглом и белом, как утренняя луна циферблате рыжим котенком, играющим с цифрой семь. Десять минут седьмого. Так много времени прошло? И так мало.
А теперь он сидит за ее столом и расчесывает мокрые, но уже чистые волосы ее расческой. Запасенная ею черная футболка с серым волком и алой надписью WERВОЛЬФ, синие спортивные штаны, все пришлось впору. Она прекрасно помнила его размеры.
— Голодный? — спросила, словно ничего не было. Будто все, и могила, и синий гроб, и черные осколки пластика на асфальте — сон, кошмар, и теперь они проснулись. Вышли из комы, разом оба.
— Вроде бы, — недоуменно сказал Данил. — Знаешь, немного странно. Должен быть голодный, зверски, а в животе не сосет. Только ощущение "надо поесть, пора".
Она выставила на столик черный хлеб, ветчину в банке, корейскую морковку в прозрачной пластиковой ванночке. Пачку ананасного сока, Данил его любил.
— Водки нету, — сказал он, сев на старый диван в цветочках и принимаясь за еду, — хоть продезинфицировать себя изнутри. Пакостно во рту. Его мне что, зашили? Даш, говори наконец. Кто меня и почему похоронил? Бандиты? Враги? Как ты меня нашла?
— Родители, — сказала она, садясь и снова ощупывая в кармане талисман. — В общем, ты только в обморок не падай.
— Не буду, я уж належался, походу, — сказал он, местной алюминиевой вилкой цепляя кусочек розовой ветчины.
И она рассказала все с самого начала. С того дня и часа, как позвонила Маринка. Ничего не скрывая.
Данил скоро перестал есть. Сидел, глядя в стол черными, слишком черными глазами. Теперь Даша видела, белки на месте, только глазные яблоки стали, кажется, больше. И иногда отблескивали темным рубином.
— Можно посмотреть ту штуку? — попросил он.
Она отдала.
— То есть вот это вот меня оживило? И держит на свете?
— Похоже на то. Теперь он всегда должен быть с тобой рядом.
— А иначе в лужу гноя?
Она кивнула.
— Бедствие ты мое… Даш, я не знаю что говорить. Правда. Я помню, как на дороге вылетел встречныйв лоб, какой-то джип. В июне. И все. Никакого того света. Никаких ангелов и чертей. Просто ничего, пустота. А теперь ты. Спасибо. Дай хоть обнять тебя.
Она подошла негнущимися ногами, села рядом. Обхватила его прохладные плечи, уткнулась в грудь и заревела, отчаянно, радостно и свободно.
Он гладил ей спутанные волосы, целовал в макушку, в висок. она сама нашла его губы губами, ощутила привкус тлена, но слабый, едва ощутимый. Сама стянула с него футболку, целуя в белую мощную шею. Если
Все было почти как раньше. Но еще острее и сильнее, наслаждение до боли. Только он был прохладным, словно вернулся с холода. И хотел об нее согреться.
Потом они долго-долго лежали, обнявшись, Даша глядела на солнечный луч на нечистой побелке потолка, совершенно ничего не соображая и чувствуя только покой и счастье.
— Вот для чего ты меня оживила, я понял! — сказал ей на ухо Данил, и она невольно прыснула.
— Устал?
— Знаешь, совсем нет, — ответил он. — Бодр и полон сил, даже удивительно. Слушай, мы даже не проверили, а я отражаюсь в зеркале?
— Не придумывай, — Даша ощутила тень страха.
— А мы проверим! — он вскочил гибким, хищным движением, и подставил ладонь под солнечный свет. — Ааааа, жжется!
— Данька! Ай!
— Шучу. Даш, ты очень легковерная.
— Данька, я тебе сама откручу голову. Погоди…
Она встала, обнаженная ведьма, прошлепала в угол, к сваленным вещам.
— Вот, — принесла маленькую красную сумочку-кенгурушку на ремне, взяла со стола амулет, уже не светящийся, вложила и застегнула молнию.
— Будешь носить с собой. Всегда и везде.
— Да ничего, носят же инсулиновый пластырь. Или пакет для мочи.
— Даниил!
— Дева была фраппирована? Давай шокирую ещё сильней, иди сюда.
Тот день Даша запомнила как самый безмятежный в жизни. Они танцевали под музыку с ее смартфона, валяли дурака, съели и выпили все запасы и чуть не проломили старенький заслуженный диван. В дашином карманном зеркальце Данил вполне отражался, кстати.
Гуляли по участку. Данил вглядывался в мир новыми, странными глазами, говорил, теперь все немного иначе, он слышит и чует не так. Объяснить детально, впрочем, не брался.
Подошли к гаражу. Данилова улыбка пропала, когда он потянул створку. Поглядел на свою бывшую обитель. На грязную, с черными пятнами, тронутую тлением, когда-то белую обивку внутри. Оттуда все еще неприятно пахло, Даша поморщилась. Ей на минуту стало страшно и гадко. Сказала, обняв Данила за плечо: