Константин Богомолов – Так говорил Богомолов (страница 65)

Перевернулся Саша на бок иной

(так бутылки в подземных хранилищах

переворачивают мудрые виноделы).

Дед лежит на подушке соседней и смотрит на него глазами.

Дед отчего-то младенец.

Вдруг задул ветер, и рябью озерной

подернули гладь лица детского морщинки знакомые.

Плачет сновидящий.

Слеза соленая стекает на губы дремотные,

оживляя вкусом своим видение новое.

И вот, что снится ему ночью, пока жена с сыном плывут

по лунной дорожке к горизонту ислама недостижимому,

ублажая тела православные.

А снится ему детство, и хотело море

наполнить его собой, как сосуд,

раз навсегда утолив печали и жажду.

Истончается шелк летней ночи,

тьма высыхает на утреннем солнце.

Не давая сну иному накатиться на прежний волной,

языком шершавым,

горячим и влажным, словно политый летний асфальт,

она проводит по его коже. Она:

с волосами цвета сливы (синий),

глазами цвета винограда (зеленый),

губами цвета свиного,

сосками цвета маминых волос татарских (черный),

без волос,

и ножками темного дерева полированными

с коготками-завитками на конце.

Пантера полосы среднерусской за 500 долларов

и по имени Женя.

Закончили. Свернулся член калачиком.

Таблетку неизвестного действия пантера на язык

положила,

язык изогнулся, вбросив таблетку в горло.

Жидкость прозрачной воды смыла таблетку дальше,

в сверкающий и ухоженный унитаз ее пищепровода,

куда дрочил он сперму, во тьме сверкающую мириадами

звезд –

тех звезд с возможностью жизни, которых

ни один звездолет злоебучий

из книжек любимых его про Альдебаран

никогда не достигнет.

Смылась таблетка.

И блядь смылась освежающей силою утра.

Он лежит и смотрит в окно.

Сорокалетний мудак, читающий фантастов,

в детстве едва не захлебнувшийся

гадкой водой из черного-черного моря.

Ветер качает

деревьев водоросли за перепонками ух оконных стеклянными.

Она (жена) тоже смотрит утро. Правит трусы, забившиеся

в промежность,

укрощает грудь, взбесившуюся от купания, и, соски

чуть обнажая,

возбуждаясь интеллигентно при виде мужских Микеланджело,

Мироточит любимая.

Л’Акримозов, кстати. Такова фамилия ее любовника.

Но это внезапное перемещение во времени и пространстве

больше не повторится.

Первый раз, первый раз изменил он.

Первый раз, первый раз позволил себе скрасить

одиночество телом невенчальным.

“Ей было 25? Или 45?”

Мысль летает как муха, садится