Константин Богомолов – Так говорил Богомолов (страница 60)

За все

Тридцать с чем-то лет

Я беру чемодан

И выхожу за дверь

Всем пока

(я думаю я еще вернусь)

Из комнаты ни звука –

Не потому что спит мальчик,

А потому

Что мальчик в могиле.

И щетина на его зубной щетке ссохлась

Я открываю глаза.

Чуть скрипнуло веко.

И больше ни звука.

Три часа тридцать три минуты ночи.

Тихо-тихо встаю и одеваюсь.

Тихо-тихо выхожу из дома.

Тихо-тихо спускаюсь с крыльца деревянного.

Тихо-тихо иду по снегу колючему.

Тихо-тихо смотрю по сторонам и тихо-

Тихо спускаю штаны.

Какаю тоже бесшумно.

Ватой подтираюсь, чтоб тишину не нарушить.

Освободившись от груза дня минувшего,

Черным метеоритом бесшумно ушедшего

В мягкую белую чистую прохладу подо мною,

Освещенный лунным сиянием,

Я неподвижен сижу, смотрю на звезды,

По небу темному

Тихо-тихо пролетает объект неопознанный.

Тихо-тихо обратно домой возвращаюсь,

Залезаю под одеяло, засыпаю скорее.

Покойник будто лист бумаги.

Высыхая,

От тепла он сворачивается трубочкой,

А еще на нем можно писать, как на свитке.

И вот зажигаю свечу,

Поуютней устраиваюсь за деревянным столом,

на котором лежит мертвое тело,

Обмакивая перо в жидкость дезинфицирующую,

Погружаю его в кожу.

Приставив зеркало к этой мысли,

Увидим писателя за работой.

Вот берет он лист бумаги белый как восковая кожа

покойника.

Вот окунает перо в благие мысли.

Вот надрез совершает,

И из надреза сочится жидкость.

Собственно говоря, на этом

Все мое рассуждение и заканчивается,

Будучи, подобно всякому дебилу,

Крайне ограниченным в возможностях саморазвития.

Аминь.

Сцедил я мысль свою унылую

Из сосков головы своей набухшей.

Сегодня – среда. Мы с беременной Дарьей отдыхаем под Одессой. Тихо. Интеллигентная публика, в основном мамы с маленькими детьми. Много таких же, как Дарья. Чистый пляж, куда есть доступ только жителям окрестных домов да обитателям небольшого частного пансионата. А еще – парк с прудом, в глубинах которого, говорят, живет большая белая рыба. Сегодня на пляже появилась группа детей под предводительством пожилой женщины. Они пришли вместе, держась плотной группой, так же и уходили. Только купались по очереди. Точнее, купала их эта женщина. Все дети в той или иной степени с задержками в развитии – скажем так. Две девочки и четыре мальчика. И все они слепы. Они были похожи на каких-то диковинных насекомых.

Вот один, толстый, радостно прыгает у кромки воды, двумя ногами отталкиваясь от песка – солдатиком, только вверх. Это, видимо, выражает высшую степень восторга. Другой нашел раковину. Раковина оказалась самая убогая (мидия), но счастье было огромным. Потом обнаружил неистребимую вонь под ногтями (разлагающиеся моллюски тошнотворны) и столь же яростно пытался песком смыть, оттереть приклеившийся запах. Девочка в синем купальнике с неразвитым телом, лицом дауна и как будто выжженными огнем глазницами сидит на лежаке и качается как метроном. Другая девочка (веселая и упитанная) дерется с мальчиком – самым юным из всех. Драка была нелепой. Похожие на младенцев, когда те пытаются ухватиться за маму и папу, но руки не слушаются, они смеялись. При этом зрачки у мальчика закатывались, и белки вместо глаз вместе с беспорядочно лапающими воздух руками создавали эффект слегка театральный. Так здоровые подростки вампиров и зомби изображают. Толстый мальчик зачем-то стал щипать пожилую женщину. Она гневно спросила: “Зачем ты щипаешься?!” Чернявый мальчик смеялся, обнажая десны и как-то похабно.

Смотреть поначалу было тяжело. Но потом неприязнь рассеялась. Отчасти благодаря воспитательнице. Пожилая женщина вела себя просто, без усталости и без раздражения. Грубовата и спокойно жизнерадостна. Она разговаривала с детьми, вытирала их полотенцем, одевала – и все делала так хорошо, так естественно, так не придавая значения их несчастьям, что отступила смерть. Как отлив, ненадолго, конечно, но как будто Кто-то, улыбаясь, пробежал и скрылся за углом.

Они провели на пляже часа два. Потом дружно шли к выходу, прокладывая себе извилистый путь среди отдыхающих. Держали друг друга за локти. Жались друг к другу. Девочка в синем купальнике отстала. Наткнувшись на лежак, сказала: “Сука!” Ударила его ладонью плашмя.

Сегодня четверг. Дети снова появились на пляже (я отчего-то обрадовался). Рядом через дорогу располагался, судя по вывеске, детский санаторий “Люстдорф”. За старым забором виднелось среди деревьев здание сталинской постройки. Люстдорф – так называлось когда-то это место под Одессой. Здесь жили черноморские немцы. Видимо, слепые были отсюда. Они пришли сегодня в сопровождении другой женщины – эта была усталой и чуть раздраженной. И внимание все перешло уже на детей. Их меньше сегодня – четверо. Одного зовут Денис – так окликал его приятель, худой мальчик, тот, что помладше. Оба зашли в воду, оба были метрах в десяти друг от друга, и худой мальчик стал кричать: “Денис, ты где? Ты в воде?” Денис откликнулся. Худой мальчик крикнул: “Ты говори “ку-ку”, не молчи”. Толстый Денис стал повторять часто “ку-ку”, иногда давая петуха. Тогда худой мальчик подошел к нему, и они радовались.

Потом я поплыл далеко в море, а когда вернулся, Денис куковал по-прежнему, но при этом отчаянно убегал сквозь толщу воды, а худой пытался понять, откуда звук, и догонял – они играли в прятки. Скоро дети вышли на берег, сели на лежаки, и женщина раздала всем оладьи. И все ели. Я обратил внимание, что ресницы у всех – длинные. Слипшиеся, черные и светлые. Денис, поев, снова пошел к морю. Худой стал окликать его: “Денис, не ходи! Денис, ты что, хочешь простудиться?” Они дружили. И худой мальчик чувствовал свою ответственность за этого нелепого толстого Дениса. Но Денис прыгал опять солдатиком вверх и лез в воду. А худой сокрушался. И ему, кажется, доставляли наслаждение эти хлопоты. Вероятно, один, не имея того, кто крикнет ему строго: “Ты что, хочешь простудиться?!”, он был по-отцовски строг к своему товарищу по темноте.

Пока прочие дети наслаждались морем и общались друг с другом, девочка с выжженными глазницами все время была одна. На вид лет шестнадцать, члены, однако, немного неразвиты. И лицо дебиловатое. Однако казалось почему-то, что она заколдована. Что все видит, понимает и чувствует, но спрятана в клетку такую. Не делала открытий. При этом единственная из них она загорать ложилась время от времени. Однажды пыталась поставить лежак поудобней, в “сидячее” положение, но не получалось, потому что попасть не могла пластиковой ножкой в пазы. Терпеливо продолжала. Останавливалась и отдыхала. И понуро смотрела в землю. Не ждала помощи. Никто помочь и не пытался. Она хранила в теплой золе гнев на свою участь.

Я подошел, стесняясь и боясь быть заподозренным в жесте, помог, и она спокойно сказала “спасибо”. И на следующий день они снова пришли, но мне было скучно смотреть на них, и наблюдать, и рассматривать, их поведения камушки перебирать в поисках Куриного Бога. Я ли устал, или они слились с пейзажем пляжа, наполненного телами молодыми и старыми обоих полов. Но незаметно они перестали и внимание прочих привлекать. Привычны. Никто не сторонился, не глазел уже. А слепые шли в воду – дружно, и, в волнах набегавших (ветер усилился) прижимаясь друг к другу, были похожи на спасшихся после кораблекрушения на плоту прокисшем. И может быть, и взывали о помощи, но крик их, видимо, был таким же, как зрение.

Я, наигравшись, продолжил вялое течение своего отдыха в ожидании каких-то далеких событий. Пятница 23-го и суббота 24-го. Дарья беременна.

Пасха