Константин Белов – О мечтательной ипостаси нашего разума (страница 2)

Верно: Хиросиге, конечно же, лирик. Тончайший лирик. Лиризм же когда, то всегда – меланхоличен будет автор всегда!

Но нет, нет! Есть лирики такого склада, которым удаётся соединить в единое – соединять в своём художественном — и обыденное, и комическое, и трагическое.

Вот он перед нами – уникальный, редчайше встречаемый среди разного рода художественного, — образец эмоционально-идейного полифонизма: будем опять говорить мы сейчас о картине «Порыв ветра».

Смотрите: в этом полотне близко соседствуют два настроения. Одно настроение – от фигуры мужчины, душой ушедшего в туманно-синеющие, вольные! – дали. Другое же настроение… ой, ой, порывом ветра сорвало шляпу с этого вот толстячка: бежит, бежит он вон за ней! Весь как согнулся-то – тянется как вон за ней он! Она ведь какая новенькая-то! Ой, ой, не кувыркнуться бы ему, бедняжке лысенькому! – забавная-то какая фигурка эта! Вы улыбаетесь сочувственно, глядя на этого дядьку, да?

Мы сказали, что два настроения близко соседствуют в этой картине. Но нет, это неверно. Потому это неверно, что, уловив настроение элегическое и то, которое комическое, и когда, пропитавшись ими – такими тебе понятными и близкими! – и все думая и думая о прекрасной душе и чудесном таланте Андо Хиросиге, мы переводим свой взгляд с того, что изобразил художник на переднем и близком планах своей картины, мы смотрим туда, где виднеются крыши низеньких хижин, крытых пожухлым камышом. Да, как же без этих хижин можно здесь: ведь у этой картины два имеется названия: «Станция Ёккаити. Порыв ветра». Но только где же эта станция-то? А нет её теперь здесь. Давно уже нет. А ведь когда-то тут шла в определённые дни оживлённая торговля! Но про те дни всё уже совсем, почти совсем! – давно позабылось. И вот через мысли/чувства про эту позабытую, навсегда ушедшую в никуда, давнюю ту жизнь – как всегда через это с нами бывает… да, в ностальгические чувствования уходим мы тогда.

Но эти самые ностальгические чувствования… знаете, они и естественны, конечно, ушедшее, переставшее быть, оно всегда есть напоминание… – не надо ведь называть вам, о чём мы начинаем думать при встрече с осколками прежних жизней? Чувства эти, повторяем, естественны, но… но ведь как они и банальны же! А главное, про эти чувствования следует сказать то, что они… бесплодные они, да! И вот поэтому-то, думается нам, Хиросиге, погрустив, попечалившись — мимолётно! – об ушедшем, он тут же иронично улыбнулся над самим собой…

А если мы неправы здесь, в нашем истолковании, то как же иначе можно увидеть/понять эти вот угловатые, бессмысленные чирканья тушью, что поместил художник над старыми, заброшенными хижинами?

Послушайте, вам ещё не наскучило слушать/читать эти-то вот сейчасшние наши говорения? Скажите откровенно, не деликатничайте вы с нами! Не деликатничайте, поскольку мы и сами изрядно – нескромно! – бесцеремонны бываем: без особого пиетета относимся мы – в каких-то, значит, частных случаях – ко многим признанным авторитетам. Нет, это вовсе не от великого самомнения. А это потому так, что словами можно доказать всё, что угодно. Это во-первых. А во-вторых, наша бесцеремонность оттого, – и это главное! – что очень хочется нам понять про то, как/чем жили все в прежние времена и как/чем живём мы ныне, и можно ли жить как-то получше чтоб – посчастливее это то есть.

Ну, так что, продолжать нам наше говорение про наши с вами попытки искания счастья?

Послушайте: вы, может быть, читали ту книгу Льва Толстого, название которой «Путь жизни?». Не дочитали её, говорите? Оттолкнула вас эта книга своей навязчивой, занудной, – простите! – назидательностью? Со мной тоже именно так вот с этим трактатом случилось. Полистал я его туда-сюда и отложил в сторону. И вспомнились слова Николая Гумилёва: «Если я когда-нибудь начну учительствовать – дайте мне яду!».

И пришли ещё на память мудрейшие и добрые, – милосердные! – в далёкой древности сказанные слова: «Дойдёт тот, кто не знает пути». Тот, кто сказал эти слова, понял главное про жизнь человеческую и жизнь природы: движение всего сущего – оно бесконечно сложно, непредсказуемо и непостижимо. Оно – стихийно оно! Понять про него в той его части – наисложнейшей! – что есть человеческая жизнь, можно только одно лишь: «надо трудиться и терпеть»[1]. И тогда-то вот, может быть, уцелеешь ты в этом великом – вечном – хаосе жизни.

Ну, пойдёмте дальше с нашим этим говорением про поиски всяких правд про нас? Вы, думаю, согласитесь с утверждением, что фальши в нашей жизни имеется преизрядно. То есть не станете вы отрицать, что словами мы пользуемся не только для выражения наших мыслей и чувств, а очень нередко и для сокрытия оных. Отчего это так с нами? А это потому так, что по правде если (это то есть по совести) – это нам обычно непосильно устраивать именно так нашу жизнь. И потому живём мы по тем правдам, которые субъективные. Они же суть всё такие соображения, которые… к нашей выгоде которые!

Скажите: ну можно ли строго так уж вот судить нас, людей, то есть совсем таких обыкновенных? Живем, как можем. Ведь выживаем – чего ж там ещё-то?!

Но случается же, чтоб не по правде (= не по совести) поступать и тем людям, которым сил отпущено природой очень и очень немало. Дмитрий Шостакович вот. Он пришёл домой однажды (в известные те годы) и заплакал. Сказал своим домашним: «Меня загнали в партию!».

Или из очень давних вот времён пример один. Вы помните, конечно, кем и при каких обстоятельствах были произнесены слова: «А всё же она вертится»?

И ещё вот пример отступничества от правды: трактат Павла Флоренского «Предполагаемое государственное устройство в будущем». Сквозная мысль этого сочинения отца Павла – это соображение про то, что есть – должны быть! – ведомые и ведущие. Слушайте вот: «Построить разумное государство – это значит сочетать свободу проявления данных сил отдельных людей и групп с необходимостью направлять целое к задачам, неактуальным индивидуальному интересу». И дальше ещё про то же: «Требуется лицо, обладающее интуицией будущей культуры, лицо пророческого склада. Это лицо на основании своей интуиции, пусть и смутной, должно ковать общество».

«В основе внутренней политики государства лежит принципиальный запрет каких бы то ни было партий и организаций политического характера». (Там же). Вы спрашиваете, как мог Флоренский сделаться иерофантом тоталитаризма? Так ведь бредовые эти мысли высказывал он не на свободе, а в тюремной камере на Лубянке. А в этом заведении ещё чего много и бредовее-то запеть можно было.

Нет, не высшая это ценность – государство. И не высшая та ещё ценность, которая – церковь. Вы говорите, что без них не обойтись нам? Да, это так. Но молиться чтобы на них?! На них, таких-то ведь несовершенных? Да что-то там – всяко-всяко ведь греховных!

Чтить, полагаем мы, можно лишь то, что есть самое лучшее в самом человеке, – его личные созидательные силы. Только в них, в эти именно силы, безусловно верим мы, и только в них видим мы наше спасение. То спасение, которое будет, если и не совершенно безупречным – это если судить о нас по меркам высшей нравственности, но всё же… всё же куда менее греховными, чем те «спасения», которыми чаще в сего-то жило и живёт большинство людей.

Мне рассказывали об одном селекционере из Быковского района (знаменитые арбузные это места). Ему удалось вывести замечательный сорт арбуза – всего себя вложил он в эту долгую-долгую селекцию. Но в его отлучку куда-то на несколько дней жена его перемешала случайно лотки с проращиваемыми семенами. Вернувшись домой и увидев, что случился этот разор, выращиватель этот избил – в горести, страшной горести – свою жену. Его посадили в тюрьму. Выйдя из неволи, он уже ничем не стал заниматься и вскоре умер, забытый всеми. Нет, не всеми. Местный богатый предприниматель – сам, догадываемся мы, азартный, творческий тоже человек – поставил на могиле селекционера стелу с его именем, а ещё и мраморную наземную плиту с каменным зелёно-чёрно-полосатым арбузом.

Что можете сказать вы про эту-то вот историю? Тронула она вас? И сильно ведь, да?

Вернёмся давайте сейчас снова к разговору об ведомых и ведущих, т. е. к разговору про пасторство – это про то, которое со стороны государства или же со стороны церкви.

Образчики «пасторства» со стороны государства – они всем хорошо известны. Вот эти образчики: «Православие, самодержавие, народность». А в недавнем прошлом: «Партия – ум, честь и совесть нашей эпохи». «Народ и партия едины».

Ну и, конечно, по паркам «культуры и отдыха» – щиты эти с «моральным кодексом коммунизма».

Сейчас же… что там сейчас? Ещё не придумали какую-нибудь «общенациональную идею»?

Послушайте, возможно ли было такое, если бы в нашей стране было б не личное или партийное руководство/наставничество (вроде бы так чаемое Павлом Флоренским), а была бы возможность открытого обсуждения устроения жизни нашего общества?

Но будут дискуссии всякого рода пресекаться – расстрелами, повешеваниями, отравливаниями газами. Вы ведь многое знаете про всё это такое-то?!

Вы помните, конечно: «он самый способный человек в партии и – он навязал нам дискуссию о профсоюзах…».

Вам скажут в оправдание всех этих жестоких пресечений: это потому так, что «время было такое» и что «приказы не обсуждаются». Только смотрите: «время такое» вроде бы прошло уже, а у нас к «дискуссиям» отношение-то всё прежнее?! Прежнее потому, что без этих самых дискуссий всё вроде бы эффективнее, результативнее будет что ли?