Как огни бриллиантовой пыли
На лазури предвечных завес.
И в просторе пустыни бесплодной,
Где недвижен кошмар мировой,
Только носится ветер холодный,
Шевеля пожелтевшей травой.
Дон-Жуан
(Отрывки из ненаписанной поэмы)
But now I am an emperor of a world, this little world of man. My passions are my subjects.
Но теперь я властитель над целым миром, над этим малым миром человека. Мои страсти – мои подданные.
La luna llena … Полная луна…
Иньес, бледна, целует, как гитана[2].
Te amo… amo …[3] Снова тишина…
Но мрачен взор упорный Дон-Жуана.
Слова солгут – для мысли нет обмана, –
Любовь детей – она ему смешна.
Он видел всё, он понял слишком рано
Значение мечтательного сна.
Переходя от женщины продажной
К монахине, безгрешной, как мечта,
Стремясь к тому, в чем дышит красота,
Ища улыбки глаз бездонно-влажной,
Он видел сон земли – не сон небес,
И жар души испытанной исчез.
Он будет мстить. С бесстрашием пирата
Он будет плыть среди бесплодных вод.
Ни родины, ни матери, ни брата.
Над ним навис враждебный небосвод.
Земная жизнь – постылый ряд забот,
Любовь – цветок, лишенный аромата.
О, лишь бы плыть – куда-нибудь – вперед, –
К развенчанным святыням нет возврата.
Он будет мстить. И тысячи сердец
Поработит дыханием отравы.
Взамен мечты он хочет мрачной славы.
И женщины сплетут ему венец,
Теряя всё за сладкий миг обмана,
В проклятьях восхваляя Дон-Жуана.
Что ж, Дон-Люис? Вопрос – совсем нетрудный.
Один удар его навек решит.
Мы связаны враждою обоюдной.
Ты честный муж, – не так ли? Я бандит?
Где блещет шпага – там язык молчит.
Вперед! Вот так! Прекрасно! Выпад чудный!
А, Дон-Люис! Ты падаешь? Убит.
In pace requiescat[4]. Безрассудный!
Забыл, что Дон-Жуан неуязвим!
Быть может, самым адом я храним,
Чтоб стать для всех примером лютой казни?
Готов служить. Не этим, так другим.
И мне ли быть доступным для боязни,
Когда я жаждой мести одержим!
Сгущался вечер. Запад угасал.
Взошла луна за темным океаном.
Опять кругом гремел стозвучный вал,
Как шум грозы, летящей по курганам.
Я вспомнил степь. Я вижу за туманом
Усадьбу, сад, нарядный бальный зал,
Где тем же сладко-чувственным обманом
Я взоры русских женщин зажигал.
На зов любви к красавице-княгине
Вошел я тихо-тихо, точно вор.
Она ждала. И ждет меня доныне.
Но ночь еще хранила свой убор,
А я летел, как мчится смерч в пустыне,
Сквозь степь я гнал коня во весь опор. 
