Константин Бахарев – Княжна Мстиславская (страница 8)

— Купец московский Егор Калашников, едем покупать зерно на Волыни, — ответил Егор.

— Рожи у вас бандитские, — хмуро сказал второй урядник, седой, кряжистый, на левой руке — Арефий заметил — двух пальцев нет.

— Рожи у всех одинаковые, — ответил спокойно Егор. — А бумаги у нас в порядке.

— Покажи! — крикнул тот, с костистым лицом. — Глянь, Демьян!

Всадники окружили казаков полукругом, смотрят сурово, руки на саблях держат.

— А ты кто такой, чтоб тебе показывать? — Егор прищурился. — Староста местный?

— Мы люди князя Вишневецкого, — надменно сказал седой Демьян. — А вы, может, лазутчики московского государя или князя Курбского!

Егор хмыкнул.

— У нас тамга от Посольского приказа, — он полез в притороченный к седлу мешок. — И дозволение от воеводы киевского зерно покупать.

— Здесь князь Вишневецкий решает, кому ездить, а кому нет, — снова крикнул худой урядник.

— Ваша честь! — вдруг дёрнулся один из всадников. — Це беглый холоп, от князя, из села Порыдубы утёк!

Он ткнул пальцем в Ефима Пятницу. Тот вздрогнул от неожиданности.

— Я вольный казак, с Волги! — закричал он в ответ.

— Вяжи их! — заорал худой урядник. — Подосланы Москвой!

Егор выпустил из руки горловину мешка и тут же выхватил саблю. Всадники Вишневецкого уже тянули к ним руки и Егор, привстав на стременах, ударил ближнего к нему седого урядника плашмя по голове. С того слетела шапка и он качнувшись, уткнулся лицом в гриву своего коня.

— Грааабят! — заверещал Арефий.

Казацкие кони встрепенулись. Егору наперерез выскочил худой урядник, своей саблей он ударил наотмашь, целясь в грудь. Казак успел выставить свою саблю, зазвенела сталь, Егора чуть не выбросило из седла, но конь вынес его.

Сзади грохнули два выстрела. Ефим Пятница стрелял в того, кто признал в нём холопа. Тот, схватившись за плечо, страшно завыл.

Вторая пуля, пущенная Арефием, угодила в того, что хотел ткнуть его пикой. Выстрел был в упор, нападавшему опалило лицо, а пуля оторвала ухо.

Сутолока, крики. Худой урядник, оскалившись, опять рубанул Егора, казак подставил саблю, отводя удар, и ткнул остриём, угодив в руку противника.

Яшка Бусый рубился сразу с двумя. Сабли мелькали в воздухе, кружась и падая вниз. Свист, звон.

Вытащив пистолет, Егор пальнул в худого урядника, но промахнулся. Тот ловко уклонился на сторону, но конь его испугался грохота и пламени и встал на дыбы. Урядник упал ему под копыта.

Оставшиеся без командиров, всадники Вишневецкого оторопели. Тут выстрелил и Яша, уловив момент. Он палил прямо в морду коня одного из противников. Лошадь сразу понесла, размахивая головой и спотыкаясь.

— Бежим! — крикнул Егор. Он опасался, что из села прискачет подмога.

Казаки помчались. Им вслед загремели запоздалые выстрелы, но никто за ними не погнался. Народ на дороге, с любопытством смотревший на схватку, разбегался по сторонам.

Выскочив в гору, казаки огляделись. Всадников не было видно.

— Тикать надо, — Арефий обтёр об кафтан правую руку, по ней текла кровь, зацепили его саблей.

— Ничего не потеряли? — спросил Егор. — Пистолеты заряжаем и едем. До Ковеля нам бы добраться к вечеру. Если Вишневецкий и впрямь враг Курбского, то его урядники туда не сунутся!

Снарядив пистолеты, и перевязав Арефию руку, казаки рысью пошли вслед за солнцем. Надо было торопиться. Только Арефий кричал Ефиму: — Ты ж здешний холоп, все дороги должен знать! Давай напрямки!

Ефим погрозил ему плетью: — Я тебе дам холоп! Отполосую вечером.

И хотя было не до смеха, Егор и Яша ухмылялись, поглядывая на двух спорщиков. Шли то рысью, то шагом, давая отдыхать коням. Наконец, когда лошади уже заметно устали, вдали показался город.

— Ковель, — сказал Егор. — Добрались.

В полдень откуда-то набежали тучи и заморосило. Андрей Курбский, князь Ярославский, князь Ковельский, погубитель Витебска, бич Казани, удачливый беглец от застенков московского царя, обладатель герба Льва, громко выругался. Спал туфель, одетый на босу ногу, и князь ступил в грязь.

— Кому было велено дорожку камнем проложить!? — закричал Курбский, стоя на одной ноге и пытаясь вздеть туфель на ногу. Но тот намок, покосился, в него набежала вода.

— Бездельники! — проворчал князь, подумал секунду, скинул второй туфель и пошагал босиком к дому. На крик из дверей выскочила челядь. Не обратив на них внимания, Курбский прошёл в дом и сел на мягкий стул возле окна. Грязные ноги он вытер об ковёр.

Подумал и натянул на них шерстяные носки.

— До ветру сходить, в грязи быть, — вздохнул князь.

Дверь в залу распахнулась, зашёл Пётр Вороновецкий, старый приятель, бежавший вместе с князем из Москвы.

— Что у тебя? — Курбский был не в духе.

— Гонцы от Вишневецкого, князя Андрея Ивановича, — Пётр прикрыл за собой дверь, подошёл ближе и прошептал: — С жалобой, что к тебе ехавшие московские засылы у него урядную стражу побили.

Курбский крякнул от удивления. С Андреем Вишневецким у него шла многолетняя война, бывали набеги и пленные и даже убитые. Но последнее время между ними царило молчаливое примирение.

— Какие засылы? Что случилось? — спросил он.

Оказывается, вчера возле Дубанино четыре московских казака, один из них беглый вишневецкий холоп, напали на стражу. Та на Юрьев день приехала в село, присматривать за порядком. Никого не убили, но один урядник с шишкой на голове, у второго рука сломана, у стражника ухо пулей порвали, ещё у одного пуля плечо ободрала, да лошадь ранили. Потом, после драки, уехали в Ковель.

— Кто такие? — князь приободрился. Хорошие новости Пётр принёс, давно пора Вишневецкому холку намять.

— Утром из Ковеля приехал управляющий, сборы привёз. Так он говорил, что четыре московита были. Один купец, зерно покупать собрался, с ним три казака, для охраны. Им место отвели на постоялом дворе Егуды Зимчака, — ответил Пётр.

Курбский встал, повёл плечами и посмотрел в открытое окно. Дождь, уже не на шутку разошедшийся, шумел травой, ветками груш и яблонь, сбивая с них цвет.

— Что ещё за новости есть? — повернулся князь к Петру.

— Пока всё, — пожал тот плечами.

— Ну тогда ступай, отдыхай, скоро обедать станем, там ещё поговорим, — Курбский сел на стул. — Мне подумать надо.

Пётр вышел, заскрипела, закрываясь за ним.

Князь Курбский взял в руки шкатулку со стола, открыл, вынул письмо от Марии Старицкой, вдовы ливонского короля Магнуса. Тот умер недавно, перед самой Пасхой. Мария же приходилась князю Курбскому троюродной племянницей. Её мать, урождённая Евдокия Одоевская, была ему двоюродной сестрой.

Курбский вспомнил, как царь московский Иван Васильевич, силком выдал её за своего двоюродного брата Владимира. А потом заподозрил в заговоре и отравил обоих. Поговаривали, что царь приказал расстрелять из пистолетов всех детей Владимира Старицкого, только одна Мария и уцелела. Курбский хотя и написал об этом в своей «Истории князя Московского», но верил с трудом. Кроме Марии был жив ещё и Василий из выводка Старицкого, правда, не было ничего известно о двух его младших сыновьях и дочери. Но князь предполагал, что они где-то укрыты царём для своих интриг.

А двоюродную сестру свою Евдокию, Дунечку, отравленную царём, ему до сих пор было очень жаль. Детьми они играли вместе.

— Твою брошь храню до сих пор, — загрустил Андрей Курбский. Он покопался в шкатулке, нашёл потускневшую уже латунную брошку с цветными стёклышками. Дунечка в детстве очень её любила. А он подарил ей в ответ медный крест, что отцу привезли с Афона.

От воспоминаний о тех, кого князь любил, и кого уж нет на земле, у него заныло в груди. Прямо как будто кто-то охватил его железными щипцами по бокам и тупым гвоздём тычет в груди. Вытерев пот, Курбский насилу встал, подошёл к шкапчику, открыл его и достал бутылку наливки. Выпил немного, серебряный стаканчик всего, боль стала утихать, но голова ещё кружилась.

Сев на стул, князь немного повздыхал и ещё раз перечёл концовку письма от Марии. Та просилась переехать к нему. «Никому я не нужна в Ливонии, а в Москву ехать страшно, боюсь царя», — писала королевская вдова.

— Пусть приезжает, — решил князь. — Родня ведь мне. Причём, такая же, как и Ивану московскому царю.

Когда боль совсем ушла, он решил после обеда ехать в Ковель, встретиться с купцом, который поколотил стражу Вишневецкого. Надо порасспросить его о делах московских, да помочь потом проехать мимо владений вишневецких, а то ещё под замок посадят или покалечат или совсем убьют. Да и Вознесение скоро, через два дня, надо обязательно на службе быть в соборе светлого воскресения Христово.

В дверь поскреблись.

— Да! — сурово крикнул князь.

— Обед накрыт, — пропищал дворовой казачок.

— Иду, — откликнулся князь, встал и стянув носки, надел короткие сапоги. Пыльные вроде, да ладно. А Марию Старицкую, королеву Ливонскую, он сюда привезёт. Надо будет подумать, где её место для жилья определить. Здесь её московский царь не достанет.

В комнате, что отвёл казакам шустрый держатель постоялого двора Егуда, пахло клопами и кислятиной. Зато сухо и нары целые, сверху серые заношенные, но туго набитые сенники брошены. Если на них лечь, то запах сухой травы, пусть даже и прошлогодней, перебивает прочие ароматы.

Перекусив парой жареных зайцев, и запив их ядрёным пивом, казаки завалились отдыхать. Егор сменил повязку у Арефия, огляделся, высунул голову в окошко — тихая улочка, заваленная отбросами, и зевнул.