Константин Азадовский – Жизнь и труды Марка Азадовского. Книга II (страница 4)
В Москве свирепствует грипп. О неприятностях, постигших многих московских славистов и лингвистов76, ты, я думаю, слышал. Трудно понять, в чем дело (70–47; 11 об.).
Точно таким же эзоповым языком пользовался и М. К. Приведем пассаж из его письма к М. П. Алексееву от 4 августа 1930 г.:
О питерских малоприятных новостях писать не стоит. Надеюсь, что Вы скоро здесь сами будете. Некоторых знакомых, которых рассчитывали встретить, уже не найдете.
Ну, спит, не спит, а вот «сиротеет»… Хотя бедный Борис Матвеевич Соколов неожиданно скончался78. Это очень скорбная утрата. Сергея Петровича Вы в Ленинграде не встретите79. Юлиан80 бодр, хотя и хандрлив81.
В этих фразах, приукрашенных пушкинскими строчками, намеренно смешаны разные, хотя и близкие по своему драматическому подтексту новости: смерть Б. М. Соколова, арест С. П. Шестерикова и «мелкие неприятности» Оксмана, о происхождении которых нетрудно было догадаться.
На смерть Б. М. Соколова, последовавшей 30 июля 1930 г., М. К. тотчас откликнулся телеграммой и письмом к его вдове и брату82. Юрий Матвеевич отвечает ему 25 августа:
От всей души благодарю за сердечное сочувствие мне. Не верится и, думаю, никогда не смогу примириться, что Бори нет и не будет. Пишу о нем, а в душе нет сознания его смерти. 41 год жили мы душа в душу. Без него своего существования не мыслю. Все время буду занят продолжением и опубликованием работ, начатых вместе с ним (70–46; 6 об.).
А поскольку М. К. сообщил о своем намерении написать статью-некролог, то Ю. Соколов присылает ему необходимые сведения о брате. «Посылаю Вам списки его трудов, – говорится в том же письме, – а также автобиограф<ический> очерк. Все это было составлено им до его смерти за два месяца. Ведь он – я потом, при свидании, расскажу подробно – свою смерть предчувствовал…» Письмо заканчивается фразой: «С. Ф. Ольд<енбург> и П. Н. Сак<улин> писали, что в Ленинграде будет большое засед<ание> памяти брата» (Там же). Действительно, подготовка к этому заседанию началась – при деятельном участии М. К. – уже в сентябре, а само заседание состоялось 20 ноября 1930 г. в актовом зале Географического общества. «Сердечное спасибо за то внимание, которое Вы уделяете вопросу об организации научно-общественных поминок моего брата, – благодарил Юрий Матвеевич. – Идее устройства соединенного заседания горячо сочувствую…» (70–46; 9).
Заседание удалось провести как «соединенное»; организаторами выступили Отделение этнографии Русского географического общества, Музей антропологии и этнографии, Институт по изучению народов СССР (оба учреждения – в составе Академии наук), этнографический отдел Русского музея, фольклорная секция Института речевой культуры и фольклорный кабинет Института истории искусств.
Доклад М. К. назывался «Б. М. Соколов как исследователь русского эпоса». На том же заседании выступали С. Ф. Ольденбург («Памяти Б. М. Соколова»), В. М. Жирмунский («Б. М. Соколов по личным воспоминаниям»), Н. М. Маторин («Б. М. Соколов как этнограф»), Н. П. Андреев («Б. М. Соколов как исследователь русской сказки») и Д. А. Золотарев («Б. М. Соколов как музейный работник»). Сохранилось извещение о предстоящем вечере (67–46; 2). В заседании участвовал и приехавший из Москвы Юрий Матвеевич83.
Вскоре после этого заседания, 7 декабря 1930 г., Ю. М. Соколов сообщил М. К.:
Огромная просьба к Вам. Бельчиков84 от имени редакции «Лит<ература> и маркс<изм>» просил указать, кто бы мог написать (½ – ¾ л<иста>) о Боре. Я указал сразу на Вас, он очень обрадовался и просил Вам написать об этом предложении. Пож<алуйста>, не откажитесь. Вам нетрудно это сделать – в основу положить свой доклад (полностью Вы его напечатаете в ленингр<адской> брошюре85) и дополнить об общест<венной> и организ<ационной> работе – все материалы у Вас имеются. Ведь ленингр<адское> засед<ание> Вам в этом отнош<ении> помогло (70–46; 12 об.).
М. К. без промедления откликнулся на предложение марксистского журнала и приготовил статью, содержание которой вызвало у редакции ряд возражений. 1 февраля 1931 г. Ю. М. Соколов писал:
Я вчера в ГАИСе повстречался с Н. Ф. Бельчиковым. Он мне говорил, что, будучи в Ленинграде, он познакомился с Вашей статьей. Помимо того, что Вы мне писали о желательности устранения из статьи элементов поминальной речи, Н<иколай> Ф<едорович> высказал мне свое впечатление, что, пожалуй, у Вас в статье слишком много говорится о Вс<еволоде> Миллере и недостаточно выделены моменты методологического своеобразия Б<ориса> М<атвеевича>. Я, помнится, сказал Вам в свое время нечто аналогичное. Но я – брат, мне судить трудно, я могу переоценивать, преувеличивать. Но все же, принимая во внимание и тот орган, где будет статья печататься, и всю нашу современную ситуацию на теоретическом и методологическом фронте, я бы тоже позволил себе попросить Вас несколько полнее обрисовать методологические позиции Бориса за последние годы, подробнее остановиться на его опытах социологического анализа, на его попытках марксистского освещения фольклористических вопросов. Пусть брату не удалось во всей полноте и строгости провести марксистские принципы, но нельзя же, объективно рассуждая, не признать, что из всех современных наших фольклористов с наибольшей полнотой и решительностью сдвиги в этом отношении были произведены им. Ну зачем мне больше писать обо всем этом – Вы значительно лучше, отчетливее и беспристрастнее можете все это выразить в своей статье. Мне бы очень хотелось, чтобы именно Ваша статья была бы наиболее четкой и ясной, т<ак> к<ак> она, вне сомнения, будет в течение долгого времени определяющей в оценке исследовательской деятельности Б<ориса> М<атвеевича>. Она будет определять тот этап, на который переходит наша фольклористика. Если Б<орису> М<атвеевичу> не удалось многого завершить, то пути для нашей общей работы достаточны четки и ясны. Углубление социологического анализа – очередная наша задача» (70–46; 14–14 об.).
Статья М. К., посвященная Б. М. Соколову, осталась неопубликованной86; также не появилась в печати (считается утраченной) и более поздняя его заметка о Б. М. Соколове для десятого тома «Литературной энциклопедии».
Смерть Бориса Матвеевича и активное желание М. К. увековечить его память сближают его в те месяцы с Юрием Соколовым; в 1931 г. они переходят на «ты». Их переписка 1930–1940‑х гг., опубликованная к настоящему времени лишь частично, отражает историю советской фольклористики 1930‑х гг. И хотя позиции М. К. и Ю. М. Соколова не всегда и не во всем совпадали, их сотрудничество в 1930‑е гг. было в высшей степени плодотворным. Оба были не только учеными, но и педагогами; каждый из них создавал свою «школу»: М. К. – в Ленинграде, Соколов – в Москве. Оба, кроме того, были талантливыми организаторами; проведенные ими в 1930‑е гг. конференции, совещания, заседания и т. п. – заметные вехи отечественной науки о фольклоре.
Почти все научные структуры, с которыми М. К. связал себя в Ленинграде в 1930–1931 гг., оказались недолговечными: они распадались, исчезали, подвергались «обновлению». Советизация образовательных и научных учреждений продолжалась. Уничтожив независимые институты (Институт истории искусств в Ленинграде, Академию художественных наук и позднее Академию искусствознания в Москве), власть распространила этот процесс и на академические учреждения, в частности ИПИН. В начале 1933 г. становится известно о его предстоящей ликвидации и неизбежных в таких случаях «увольнениях».
М. К. оказался в затруднительном положении. Чтобы спасти созданную им Фольклорную секцию, он должен был обеспечить себе надежное место в реформируемой системе Академии наук. Впрочем, результат был предсказуем: репутация «марксиста», с одной стороны, поддержка С. Ф. Ольденбурга и Н. М. Маторина, с другой, – все это позволяло не сомневаться в благоприятном для него исходе «реорганизации».
Свою ситуацию той поры М. К. живописал в недатированном письме к Ю. М. Соколову (судя по содержанию – конец 1932 – начало 1933 г.):
Дорогой Юрий Матвеевич,
Оказывается, чрезвычайно опасно ездить в гости, делать доклады о своей работе, о видах на будущее и давать какие-либо обещания. В прошлом (вернее, позапрошлом) году приезжали к нам москвичи во главе с Юр<ием> Матвеевичем. Побеседовали, пошумели, подписали договор etc. Не успели разобраться – закрыли ГАИС!
Теперь – приехали мы к Вам. Побеседовали, пошумели, пообещали – приехали обратно, не успели осмотреться – ИПИН закрывают! Удивлен? Поражен? Невероятно, но факт!
В связи с тем, что смета Академии Наук страшно урезана, предназначено к закрытию 11 институтов (включая разные мелкие лаборатории и комиссии. Из крупных щук в этот невод попал только ИПИН. – <…>
О сокращении и закрытии Фольклорной Секции, конечно, и речи не подымается. Весь вопрос, куда идти: в ИРЛИ (к Пиксанову и Орлову87) или в реорганизуемое МАЭ, вместе с Ник<олаем> Мих<айловичем>88. Конечно, я выбираю второе. Из МАЭ будет создан