Константин Азадовский – Жизнь и труды Марка Азадовского. Книга II (страница 24)

Помимо «Конька-горбунка», томик в «Библиотеке поэта» включал в себя восемь стихотворений Ершова, причем пять из них М. К. напечатал по автографам Тобольского музея; в примечании к каждому стихотворению сообщались дата и место первой публикации. Издание завершалось кратким, в одну страничку, библиографическим списком, который начинался фразой: «Собрания сочинений Ершова (ни полного, ни избранного) не существует»26.

В какой степени успел продвинуться М. К. в своей работе над Полным собранием сочинений Ершова в течение 1936–1937 гг.? По-видимому, не слишком далеко. Во всяком случае, в середине 1937 г., откликаясь на приглашение писателя С. Е. Кожевникова (1903–1962), главного редактора Западно-Сибирского краевого издательства27, принять участие в задуманной им серии «Литературное наследство Сибири», М. К. формулирует следующее «интересное предложение»:

Не решите ли издать полное (вернее, почти полное) собрание сочинений Ершова. Я ведь располагаю большим количеством его неопубликованных стихов. Следовало бы дать обе редакции «Конька-горбунка», «Сузге»28, кое-что из прозы (не все заслуживает переиздания), бо́льшую часть его лирики (исключив только ультрарелигиозную) – дать библиографию и т. д. Если бы включить это в план, я охотно взял бы на себя подготовку и редактуру. Черкните. Издание, по мысли, займет листов 30–40 авторских, включая сюда примерно листа 3–4 для статьи и комментариев29.

К вопросу об издании Полного собрания сочинений Ершова М. К. возвращается в письме к Кожевникову 24 марта 1938 г.: «Надо же, наконец, когда-нибудь сделать настоящего Ершова»30. Кожевников ответил согласием, и договор был заключен. «Ершова включим в план 1939 г. Будем настаивать», – ободряет он М. К. 16 апреля 1938 г. (62–60; 2). Однако дело подвигалось медленно и неровно. М. К. приходилось отвлекаться на другие работы, в том числе и для новосибирского издательства (записи А. Мисюрева, записи С. И. Гуляева и др.). Неблагоприятно складывались и внешние обстоятельства: болезнь М. К. осенью 1939 г.31, холодная зима 1939–1940 гг. (период Зимней войны), когда часть зданий в Ленинграде осталась без отопления и работать в библиотеках было фактически невозможно32. Эти постоянные сбои вызывали у М. К. беспокойство: он надеялся издать книгу в юбилейном для Ершова 1940 г. «Жаль, что дело с Ершовым затягивается, – пишет он Кожевникову 3 июля 1939 г. – Юбилей-то ведь в марте»33.

Книга была составлена через два с половиной года после подписания договора. 17 февраля 1940 г., отправляя рукопись в Новосибирск (без комментариев и вступительной статьи), М. К. сообщает Кожевникову:

В рукописи получилось листов восемнадцать, а может быть, и меньше. <…> Я включил в нее все поэмы, много стихотворений, две пьесы и несколько глав из его прозы «Осенние вечера»34 <…> найденное в одном старом журнале либретто оперы (также якобы утраченной)35, а в приложении ту часть пьесы Козьмы Пруткова, в которой принимал участие Ершов36. <…>

Пьес всего две: и обе очень нужны. Пьеса о Суворове37 неожиданно приобретает даже злободневный характер, и, вообще, она очень хороша.

Так как Вы получите рукопись еще без комментариев, Вас может смутить длинная «Parbleu»38 (двенадцать эпиграмм на какого-то тобольского архитектора). Но эта пьеса интересна не сама по себе, а по своим историко-литературным отношениям, так как устанавливает еще один момент связи Ершова с Козьмой Прутковым. Поэтому ее необходимо сохранить.

Вот пока и все необходимые pro-commentarii39. В самих комментариях читатели и исследователи найдут кое-какие вкусные конфетки; например, я установил, кто был адресат замечательного послания: «Готово! Ясны небеса!» То есть фамилия его была известна и раньше – Тимковский, – но кто был он? Удалось установить, что этот тот самый моряк Тимковский (сын известного цензора пушкинской поры), который позже был привлечен к делу о петрашевцах и вместе с Достоевским выслушивал смертный приговор на площади40. Разыскался даже его портрет, который будет Вам выслан вместе с прочим иллюстративным материалом.

Иллюстрации будут готовы только к первому июля – таковы темпы академической лаборатории. Я посылаю Вам три неопубликованных портрета:

а) портрет молодого Ершова, неизвестного автора,

б) миниатюра Теребенева (!)41,

в) портрет тобольского периода работы Знаменского42 и с автографом Ершова (стихи на портрете)43.

Затем фото могилы Ершова в Тобольске и ряд разнообразных иллюстраций к «Коньку-Горбунку»44.

Так формировался однотомник Ершова, завершенный и представленный М. К. в новосибирское издательство в начале 1940 г. При всей своей «солидности» издание получилось неполным и даже не «почти полным», как предполагал составитель в 1937 г. Очевидно, что по ходу работы М. К. не раз приходилось уточнять состав сборника. К этому его побуждало, в частности, содержание поздних стихов Ершова, проникнутых монархическими и религиозными мотивами; их приходилось «дозировать». «…Я свел их к минимуму, но все же кое-что осталось, но без этого трудно представить поэта тридцатых–сороковых годов», – писал М. К., убеждая Кожевникова «не смущаться» этими моментами45.

«Рукопись я прочитал внимательно, маленькими дозами, – отвечал ему Кожевников в мае 1940 г. – Проделана серьезная работа, книга получится солидной»46. Однако через полтора месяца Кожевников стал требовать значительных сокращений: «Либретто „Страшный меч“, я думаю, печатать не надо…»; «То же самое можно сказать и о „Носе“, и о „Черепослове“»; «Я высказываюсь также против опубликования „Песни казака“, „Видения“. Очень уж они махрово-монархические»; «Не нравится мне и „Русский штык“ и три вещи из цикла „Моя поездка“…» и т. д.47 Кожевникова можно понять: как редактор, отвечающий за идеологическую чистоту издания, он вынужден был «предохраняться». В его письме к М. К. звучат даже извинительные нотки: «Разумеется, я не за то, чтобы причесать Ершова современной гребенкой. Кое-что можно понять и извинить, но зачем же все печатать? Зачем из‑за нескольких вещей ставить под удар всю книгу»48.

Понимая, что без сокращений не обойтись, М. К. отчасти согласился с требованиями Кожевникова, но в некоторых пунктах решительно ему возражал49.

Так задуманное М. К. полное или «почти полное» собрание сочинений Ершова превратилось в «Избранные сочинения»50.

Кроме того, состав подготовленной М. К. книги пришлось – уже в процессе работы – соотносить с однотомником избранных сочинений Ершова, появившимся в Омске в 1937 г.51. Издание было выполнено небрежно и содержало немало «грубых ошибок, фактических неточностей, стилистических ляпсусов и опечаток»52; тем не менее М. К. был вынужден «оглядываться» на это издание, стремясь, как он писал Кожевникову 17 февраля 1940 г., сделать новосибирское издание полнее омского. И наконец, на объем и полноту однотомника влияли не зависящие от М. К. обстоятельства, например постоянный дефицит бумаги.

В результате выпустить однотомник в 1940 г. – к 125-летию со дня рождения Ершова – так и не удалось. В ноябре 1940 г. издательство поставило перед М. К. вопрос о необходимости сократить рукопись с 20 листов до 15. Он, по-видимому, отказался выполнить это требование, издательство же пошло на уступки. Книга была набрана, и в мае 1941 г. М. К. получил корректуру. Однако начавшаяся война остановила работу. 12 декабря 1941 г. издательство уведомляет М. К. о том, что «однотомник Ершова хранится в гранках, еще не сверстан. Матрицировать его, очевидно, не будем – это в условиях нашей типографии сложно, проще хранить набор» (61–58; 1).

Материалы, отражающие работу М. К. над этим изданием, включая ряд набранных текстов, сохранились в его личном архиве (28–2 и 28–3).

Готовясь отметить в 1940 г. юбилей Ершова, журнал «Сибирские огни» (в начале 1940 г. Кожевников был назначен его главным редактором53) обратился к М. К. с просьбой предоставить для публикации «материалы о П. Ершове», а также принять участие в предстоящем юбилее. «Сибиряки очень хотели бы, – писал М. К. секретарь «Сибирских огней» Г. П. Павлов54, – вновь встретиться с Вами лично и думают, что Вы не откажетесь приехать в Сибирь на юбилей П. Ершова» (68–18; 1). Кажется, поначалу М. К. склонялся к поездке. «С большой радостью мы узнали от товарища Кожевникова, – писал 31 января 1940 г. прозаик А. Л. Коптелов, член новосибирского бюро Союза советских писателей, – о том, что в марте этого года Вы можете приехать к нам в Новосибирск на празднование 125-летнего юбилея со дня рождения сибирского поэта П. Ершова» (63–11; 6). Предполагалось, что М. К. сделает доклад о жизни и творчества Ершова на юбилейном литературном вечере, а также примет участие в предстоящем фольклорном совещании (в Новосибирске): прочитает лекцию на тему «Сибирь в народном творчестве» и проведет консультации с местными фольклористами.

Одновременно (4 февраля 1940 г.) М. К. получил телеграмму от директора Омского областного издательства С. Г. Тихонова (1900–1942) с предложением заехать по пути в Омск и сделать на заседании местного литературного объединения доклад о Ершове в фольклорном аспекте. «Располагаем интересной находкой, – сообщалось в телеграмме. – Подробности письмом» (67–58).