Константин Азадовский – Жизнь и труды Марка Азадовского. Книга II (страница 17)
Эти перипетии отражает письмо М. К. в редакцию издательства «Academia» от 15 апреля 1935 г.:
Вчера я получил Ваше письмо с запросом по поводу «Сказок» Пушкина71. Мне кажется, что здесь какое-то крупное недоразумение. Выходит, как будто задержка и неясность в сроках исходит от меня – между тем, это я вот уже несколько месяцев добиваюсь ясности в этом вопросе от Издательства. И еще, в последний мой приезд в Москву (в феврале) я говорил на эту тему с Я. Е. Эльсбергом, однако вопрос остался открытым и его решение было отложено до следующего моего приезда72.
Я напомню, что установки этого издания менялись несколько раз. То мне предлагали строго придерживаться плана, который был обсужден при договоре и который нашел выражение и в договоре, и в опубликованном проспекте издания, то указывали на необходимость готовить издание в двух планах, то выдвигался проект несколько упрощенного, сравнительно с первоначальным планом, варианта. Каждый раз мне указывалось, что аппаратура научная должна быть как-то увязана с оформлением, – и соответственно этому давались разные указания и задания. Нет смысла удлинять слишком письмо, но <я> мог бы в хронологическом порядке перечислить все проекты данного издания.
Я уже испытал однажды, что значит ломка плана – при издании «Конька-Горбунка»73, и мне не хотелось бы повторять снова этого печального опыта, от которого не выиграло ни издательство, ни редактор.
Я должен сказать, что издание «Сказок» Пушкина является одним из моих любимейших замыслов и я кровно заинтересован в его скорейшей реализации. Но только не хотелось бы делать его в скомканном виде. Нельзя работать над изданием, не зная, какое задумано художественное оформление. Лично я считаю – и такова была установка при заключении договора – что это издание должно быть выдающимся и по своему художественному оформлению, и по литературно-научному. Я, конечно, говорю и говорил раньше не об «альбоме», а о подлинном издании, где все задачи: читательские, академические, художественные находятся в полном соответствии. Но думаю, лучше всего отложить окончательное уточнение этого вопроса до моего приезда в Москву или приезда кого-либо из дирекции Издательства в Ленинград. Что касается моего приезда, то он должен обязательно осуществиться или в конце этого месяца или в начале мая74.
Дело с изданием «Сказок» затягивалось. Тем не менее 16 января 1936 г. редакторы «Academia» Г. Беус75 и Я. Эльсберг информируют М. К. о сдаче в производство отдельного издания «Сказок», одновременно высказывая ряд замечаний по поводу отдельных положений его вводной статьи. В ответном письме от 20 января 1936 г. М. К. сообщает, что обсудил с Ю. Г. Оксманом спорные места и готов пересмотреть свои формулировки. Впрочем, и это не помогло. 9 февраля Беус и Эльсберг сообщают, что принято решение выпускать сказки по отдельности (с иллюстрациями палехских мастеров) и лишь затем – отдельным
В связи с этим издательство поднимает вопрос о расторжении договора, с тем чтобы заключить новый – об отдельных выпусках каждой сказки77. А что касается договора на издание «Сказок» в одном томе (с вводной статьей, комментарием и т. д.), то он, видимо, так и не был заключен: «Academia» близилась к своему краху.
Пушкинская тема не отпускает М. К. до конца 1930‑х гг. «Продолжаю работать над темой „Пушкин и фольклор“, – отвечает он 12 марта 1937 г. на запрос Союза писателей о текущей работе, – книгу в целом надеюсь закончить в начале будущего года»78. Осуществить этот замысел, однако, не удалось – пришлось заняться сборником «Литература и фольклор», куда вошли (в доработанном виде) три «пушкинских» статьи. Отвлекали и мелкие публицистические заметки, выполненные (скорее по необходимости) в юбилейном году, а также мелкие и, казалось бы, случайные темы.
Одной из таких работ была рецензия на книгу фольклориста А. Желанского «Сказки Пушкина в народном стиле» (М., 1936). Изданная с претенциозным подзаголовком «Опыт исследования по рукописям поэта», эта небольшая книжка сразу привлекла к себе внимание специалистов. Рецензии на нее появлялись под заголовками «Глупейшие фокусы под видом литературных изысканий» (М. Шахнович)79 или «Вульгаризатор в роли исследователя» (Э. Гофман)80. Посвятив разбору книги Желанского рецензию в несколько страниц, М. К. едко высмеял «проявления самого безудержного примитивно-вульгарного социологизма», коими отличалась эта работа, и подчеркнул плохое знание автором фольклорных источников («в фольклорном материале он разбирается очень слабо и делает беспрерывные ошибки»)81. Вместе с тем, стремясь к объективности, М. К. не забывает упомянуть и об «интересных наблюдениях» Желанского, касающихся «фольклорных отражений» в творчестве Пушкина82.
Особого упоминания заслуживает заметка М. К. «Руставели в стихах Пушкина». Обратившись к стихотворению Пушкина «В прохладе сладостной фонтанов…» (1828), впервые опубликованному П. Е. Щеголевым в 1911 г., М. К. высказывает догадку: «…не о Руставели ли говорит здесь Пушкин? О каком другом поэте Кавказа мог бы он говорить в таких выражениях?»83 (речь идет о «поэте той чудной стороны», сопоставленном у Пушкина с Саади).
Публикация встретила восторженную оценку со стороны ведущих пушкинистов. М. А. Цявловский откликнулся 13 июня 1938 г.:
Получение Вашей статьи о Руставели у Пушкина – было для меня неожиданностью <…>. Изо всех сил кричу Вам: «Браво, брависсимо!» Ваше предположение, думаю, бесспорно, и потому открытие Ваше – первостепенного значения.
Но что за чудо из чудес наш ни с кем несравненный Пушкин!
Спасибо Вам за ценный подарок для пушкиноведения!
О том, что Пушкин знал работу Болховитинова84, можно (и будут) спорить. Нужно искать другие источники (м<ожет> б<ыть>, и не русские), не говоря уже о том, что Пушкин мог знать о Руставели и из бесед с кем-нибудь (72–42; 1–1 об.).
В той же тональности выдержана и приписка к письму Цявловского, сделанная его женой (пушкинисткой) Т. Г. Зенгер:
С большим волнением читали мы Вашу статью и радовались за Пушкина, за Руставели и за Вас. Как хорошо Вы поняли эти чудеснейшие стихи Пушкина! Какая радость, когда открываются загадочные места у Пушкина, а сколько их еще остается… (72–42; 2–2 об.)
М. К. ответил 15 июня 1938 г.:
Многоуважаемый Мстислав Александрович,
Я чрезвычайно тронут Вашим и Татьяны Григорьевны письмом и отношением. Большое спасибо за тот сердечный отклик, который вызывал у Вас мой небольшой этюд.
Вы, конечно, правы, что вопрос о Болховитинове спорен, – но мне было важно найти материалы, которые вскрывали бы, что имя Руставели для современников Пушкина уже в какой-то мере существовало, что оно как-то, в той или иной степени, жило в сознании культурной части общества. Самому мне более вероятным кажется, что можно будет отыскать какие-либо французские источники, самое же главное, если принять правильной датировку 1829 г. (а мне кажется, ее необходимо принять), – встречи и разговоры с грузинской интеллигенцией в Тифлисе во время Арзрумского путешествия.
Сейчас этой статьей очень заинтересовались грузины и готовят ее перевод на грузинский язык85. М<ожет> б<ыть>, откроют что-либо дополнительно архивные и литературные поиски там.
Из пушкинистов, отзывы к<ото>рых я слышал до сих пор, Вы и Татьяна Григорьевна первые, кто так решительно меня поддержал, – отчасти, пожалуй, еще Томашевский. Остальные отделываются замечаниями: «остроумно», «интересно», «но» и т. д.
Было бы очень приятно, если бы Вы как-нибудь высказались в печати по этому поводу86.
Напечатав статью о Руставели и Пушкине, М. К., по обыкновению, продолжал ее дорабатывать. 27 мая 1939 г. он представил ее в виде доклада на очередном заседании Пушкинской комиссии. А летом 1940 г., сообщая М. Я. Чиковани, что эта статья, обогащенная новыми материалами, «разрослась почти вдвое», предлагал издать ее отдельной брошюрой. «Статья, правда, небольшая, – уточнял М. К., – со всеми приложениями не более 1,5 л., в изящном переплете, с иллюстрациями могло бы получиться изящное издание. Что Вы об этом думаете?»87 Издание не состоялось. Тем не менее трехстраничный «этюд» 1938 г. оказался поводом для оживленной полемики, затянувшейся буквально до наших дней.
В обсуждении доклада М. К. принимал участие Н. В. Измайлов, предложивший свою гипотезу, согласно которой «поэтом чудной стороны» является не Руставели, а Мицкевич. Догадку Измайлова подхватил Д. Д. Благой. Отталкиваясь от устного выступления Н. В. Измайлова, он подробно изложил его точку зрения в своей статье «Мицкевич в России», где привел дополнительный аргумент: «Наличие перевода одного из сонетов Мицкевича на персидский язык, как и подобного предисловия от переводчика, думается мне, – окончательно решает вопрос в пользу того, что в загадочных стихах Пушкина имеется в виду именно Мицкевич»88.
Опубликовать свою точку зрения Измайлову удалось лишь в 1952 г.89 (окончательный вариант появится значительно позже90). Его обстоятельная, глубоко фундированная работа утвердила версию о Мицкевиче как неназванном «поэте», которого имел в виду Пушкин. Во всяком случае, Б. В. Томашевский и другие пушкинисты придерживались трактовки Измайлова.