Константин Азадовский – Жизнь и труды Марка Азадовского. Книга I (страница 25)
Позднее в «Беседах собирателя» М. К. упоминал про записанный им на Амуре в 1914 г. «интереснейший обряд празднования масленицы. Это обрядовое празднование резко выделялось среди других аналогичных обрядов своим явно кощунственным характером. Оно сопровождается действиями и песнями пародийного значения: пародии на отдельные моменты церковной службы и литургические песнопения»42.
К сожалению, судьба этой записи, как и большинства материалов, собранных во время обеих Амурских экспедиций, оказалась печальной; реализовать из намеченного удалось лишь малую часть, отразившуюся в статье «Амурская частушка» и двух небольших работах43. Подавляющее большинство записей погибло. Уезжая в мае 1918 г. из Петрограда в Томск, М. К. поместил их на хранение в сейф Государственного банка, однако вскоре все российские банки были национализированы, и, несмотря на предпринятые позднее усилия, ему так и не удалось отыскать столь ценные для него бумаги.
Менее значительная часть материалов экспедиции 1913 г. оставалась долгое время в архиве ученого. В конце 1938 г. он передал в Фольклорный архив при Фольклорной комиссии Института этнографии44 сохранившиеся у него отдельные валики с записями экспедиции 1913 г. («заговоры, песни обрядовые и не обрядовые, частушки» (8 единиц хранения)45; позднее они поступили в Фонограммархив Пушкинского Дома. «Записи на фонограф, – сообщает С. И. Красноштанов, специально изучавший эти материалы, – сделаны в хуторах Бабстовском, Биджан, Венцелево, Кукелево, станице Екатерино-Никольской. В графе „Содержание записи“ пять раз названо „песня“, далее – „текст шуточной песни“, „Песь <так!> о переселении на Амур“, два раза – „Песня свадебная“, один – „Прибаутки свадебные“, четыре раза – „Рассказ“, затем – „Рассказ об охоте“, „Рассказ о первых днях жизни на Амуре“. В конце стоят – „Причеть“ и „Былина“. Текстов фонограмм нет. Валики законсервированы, и в ближайшее время нет возможности их прослушать»46.
Более счастливой оказалась судьба диалектологического материала. Картотека, начатая М. К. в 1913–1914 гг., в дальнейшем эпизодически пополнялась. Долгое время она оставалась в его личном архиве, уцелела и в блокаду, а в 1951 г. ученый передал ее в ленинградский Институт языкознания Академии наук (ныне – Институт лингвистических исследований РАН); к тому времени картотека составляла 2200 карточек47. Современная исследовательница, отыскивая ее следы, установила, что, «согласно описи, около 2000 карточек с диалектной лексикой, собранной на Амуре М. К. Азадовским, влиты в картотеку „Словаря русских народных говоров“, но они „растворились“ в огромной картотеке, оказавшись на своем алфавитном месте»48. Действительно, в первом выпуске «Словаря» в разделе «Источники» указано: «Азадовский М. К. Материалы для словаря говора амурских казаков. 1913–1914. Около 2000 карточек»49.
Оглядываясь назад, можно утверждать, что работа М. К. по собирательству устной культуры амурских казаков была воистину пионерской. Более поздние попытки местных краеведов повторить маршрут Азадовского и запечатлеть сохранившиеся песни или обряды русского населения Приамурья не могут – даже отдаленно – сравниться с результатами его экспедиций в 1913–1914 гг. Не удивительно: социальная среда, с которой молодой этнограф соприкоснулся в амурских деревнях накануне Первой мировой войны, оказалась в последующие годы размытой и со временем совершенно исчезла или неузнаваемо изменила свой первозданный облик.
Подлинная оценка Амурской экспедиции и того огромного труда, на который ушло в общей сложности несколько лет (сбор материала и последующая его обработка), состоялась лишь спустя десятилетия после смерти ученого. Значение собирательской работы М. К. отметила, например, Г. Г. Ермак в своем обстоятельном историко-этнографическом обзоре50. А в частном письме исследовательница подытоживает: «Материалы М. К. Азадовского, собранные в экспедициях по Амуру, уникальны! Они бесценны для исследователей культуры, фольклорного наследия казачества как локальной группы восточнославянского населения Дальнего Востока России»51.
Другая дальневосточная исследовательница, Л. Е. Фетисова, изучавшая материалы Амурской экспедиции М. К., отложившиеся в Санкт-Петербургском филиале Архива РАН, делает вывод о том, что «именно этот ученый положил начало серьезным исследованиям русского фольклора южной части российского Дальнего Востока»52.
Две Амурские экспедиции, предпринятые М. К., знаменуют его вступление в русскую науку и успешное начало пути, оказавшегося, однако, иным, чем виделось, вероятно, ему самому в те весенние месяцы 1914 г., когда, вдохновляясь своей благородной научной задачей, он с энтузиазмом передвигался на лошадях по Амурскому краю – от одной казачьей станицы к другой.
Глава VI. «Ближайший друг»
Приезжая в Хабаровск к семье, Марк жил в доме, принадлежащем Вере Николаевне, по адресу Хабаровская ул. (ныне Дзержинского), 55. Круг его общения был достаточно широк. Разглядывая старые хабаровские фотографии той поры, сохранившиеся в архиве М. К., и читая надписи на их обороте, мы видим немало имен и лиц, идентифицировать которые не удается.
Где и при каких обстоятельствах состоялась первая встреча Владимира Клавдиевича с Азадовским? Зимой 1910/11 г. Арсеньев находился в Петербурге и неоднократно выступал в Русском географическом обществе; среди его слушателей мог оказаться и М. К. Кроме того, в залах Русского музея была тогда развернута Общероссийская этнографическая выставка, на которой демонстрировались коллекции Арсеньева и которую посетил Николай II, вступивший в разговор с Арсеньевым (об этой встрече он впоследствии рассказывал М. К.1). Весной 1911 г. Арсеньев вернулся в Хабаровск. 31 мая 1911 г. (на другой день после лекции М. К. о Белинском в хабаровском Народном доме) Арсеньев выступал в Общественном собрании с докладом «Желтые в Уссурийском крае»; в заседании принял участие и Н. Л. Гондатти2. А 9 июня он выступил (там же) с сообщением «Орочи». В извещении о предстоящей лекции отмечалось, что «имя лектора хорошо известно нашей интеллигентной публике»3.
Впрочем, сам М. К. утверждал, что «знакомство состоялось лишь в 1913 г.»4. Видимо, эту дату и следует признать достоверной. С уверенностью можно утверждать, что первые встречи М. К. с Арсеньевым происходили в помещении Гродековского музея (Арсеньев был с 1910 г. его директором), где устраивались разного рода собрания, заседания, доклады и т. д. Впрочем, их знакомство быстро переросло в дружественные и даже семейственные отношения. Они и жили недалеко друг от друга – на одной улице: Азадовские в доме 55, Арсеньевы – в доме 133. М. К. познакомился с Анной Константиновной (урожд. Кадашевич; 1879–1963), первой женой Арсеньева (супруги развелись в 1919 г.), Арсеньев же – с В. Н. Азадовской. «Я очень был обрадован Вашим письмом, – писал Арсеньев 15 января 1916 г. М. К. (из Хабаровска в Петербург). – Раза два видел Веру Николаевну, она передавала мне Ваши поклоны. Таким-то образом я имел сведения, где Вы и что с Вами»5.
У Азадовских и Арсеньевых были в Хабаровске общие знакомые, – так, например, Арсеньев часто бывал в семье Косовановых, о чем Александр Петрович рассказывал позднее М. М. Богдановой, с которой был дружен в послевоенные годы6.
Тесное общение Азадовского и Арсеньева приходится на вторую половину 1913 г. (начиная с мая-июня) и бо́льшую часть 1914 г. – до отъезда М. К. из Хабаровска в Петроград. Именно в эти месяцы вокруг Арсеньева формируется небольшой кружок единомышленников, собиравшийся еженедельно по средам. Помимо М. К. и Арсеньева к нему принадлежали гидролог-географ К. А. Гомоюнов (1889–1955), в то время преподаватель истории и географии Хабаровского кадетского корпуса; этнограф И. А. Лопатин (1888–1970; Лондон), выпускник Казанского университета (1912), преподаватель естествознания и географии в Хабаровском реальном училище7; чиновник А. Н. Свирин (1886–1976), в те годы сотрудник канцелярии генерал-губернатора (позднее – известный искусствовед, исследователь древнерусского зодчества), и, видимо, химик И. Н. Сафонов8. Писатель Г. Г. Пермяков, опираясь на воспоминания первой жены Арсеньева и его родственников, называет и других знакомых Арсеньева, якобы принадлежавших к его этнографическому кружку: ботаник Н. А. Десулави, биолог В. А. Котов, охотовед И. А. Дзюль, топограф А. Ф. Ахмаметьев, краевед Н. А. Михельсон и еще один «неизменный участник»: «умный и неразговорчивый офицер, прозванный „Великим Немым“»9. (Пермяков именует их «средовцами» или «занятовцами»10.)
Возможно, кто-то из этих лиц действительно посещал заседания кружка. Тем не менее общее число «средовцев», приведенное Г. Пермяковым (одиннадцать человек), представляется преувеличенным. В одном из писем к Л. Я. Штернбергу начала 1914 г. сам Арсеньев называл другую цифру: «Спешу Вас уведомить, что я образовал здесь кружок любителей этнографии (нас шесть человек, среди которых есть М. К. Азадовский). Мы читаем и ведем собеседования, прошли весь курс Харузина и Шурца»11.
Г. Г. Пермяков сообщает, что «среды» Арсеньева начались в 1913 г. и закончились в 1916 г., то есть продолжались как минимум три сезона (первая «среда» была осенью, последняя – в мае). Занятия проходили на квартире Арсеньева на Хабаровской улице и позднее в Портовом переулке (а не в Гродековском музее)12.