Константин Азадовский – Жизнь и труды Марка Азадовского. Книга I (страница 22)

Мне было важно пробраться к ним для того, чтобы посмотреть, как эти люди, много пережившие и долго не подвергавшиеся никаким влияниям, как они донесли богатство народной словесности1.

Будучи местным жителем, М. К. знал, что в старожильческих поселениях и казачьих станицах Приамурского края сохранились яркие образцы народной словесной культуры. Он надеялся, что ему удастся опровергнуть впечатление известного писателя-этнографа С. В. Максимова, посетившего берега Амура в 1860 г. и не обнаружившего там даже следов фольклора: «Забайкальские казаки – как известно – что рыбы: песен не поют и не знают. Казаки и топором машут, и сено косят, и веслами гребут сосредоточенно-молча, ни слова между собою. Ни прибаутки, ни присказки»2.

Летом 1913 г. М. К. отправляется – «по собственному почину»3 – в свою первую этнографическую экспедицию. О том, как она протекала, о ее целях и результатах дает представление подробное письмо М. К., обращенное к А. А. Шахматову как председателю Отделения русского языка и словесности Академии наук:

Летом 1913 года я посетил ряд деревень Михайло-Семеновского станичного округа4. Казачье поселение Амурского края представляет собой коренное сибирское население (забайкальцы, поселенные на Амуре приказом Муравьева-Амурского в 1858–1863 годах), и я предпринял поездку по казачьим деревням с целью отыскать следы эпической поэзии, записать песни исторические, лирические и обрядовые и изучить говор местного населения. К сожалению, эти поездки не были вполне планомерны, было не особенно удобное время, и сам я не имел возможности провести более продолжительное время в намеченных мною деревнях. Мне удалось записать около 100 исторических, разбойничьих и военных песен, около 200 лирических («проголосных», игровых и плясовых) и 90 свадебных, а также довольно большое количество частушек.

Былин не удалось записать ни одной, едва ли их когда и пели на Амуре.

Но имею основание думать, по некоторым воспоминаниям и рассказам стариков, с которыми мне приходилось беседовать, что в Забайкалье существовали некоторые следы эпической поэзии и еще теперь, вероятно, возможно найти в глухих казачьих деревнях стариков, помнящих былины, хотя бы в отрывках. Некоторые из записанных и слышанных мною песен отчасти подтверждают эту надежду. Такова песня о татарском полоне («Досталась зятю теща…»). Это песня сохранилась хорошо, но большинство песен подобного рода является в значительно разрушенном виде, хотя воспоминания о них более или менее живы, и певцы или певицы рассказывали мне содержание своими словами, забыв уже «склон и стих».

Исторические песни, записанные мною, главным образом военного характера и тесно связаны с казачьими строевыми песнями. Некоторые из них даже пелись лет 25 тому назад во время поездок.

Из обрядовых песен я записал только свадебные. Это, кажется, единственные, которые сохранились. Песни эти поражают своей художественностью и глубиной чувства.

Забайкальские свадебные песни были записаны г. Логиновским (Зап<иски> Пр<иамурского> О<тдела> И<мператорского> Р<усского> Г<еографического> О<бщества>. Т. 5. Вып. 2)5. Записанные мной песни, совпадая отчасти с материалом г. Логиновского, дают в то же время некоторые новые мотивы.

В настоящее время старинные свадебные песни с каждым годом все более и более забываются.

Старый свадебный ритуал вымирает. Подробности его я смог выяснить только из многочисленных расспросов людей старшего поколения. Кроме отдельных, отрывочных сведений, мною записано несколько подробных рассказов о старом свадебном ритуале. Иногда и теперь «правят свадьбы по старинке», но эта «старинка» выражается только в организации свадебного поезда да некоторых случайно уцелевших обрядах: косокрашенье, приготовление особого кушанья и нек<оторых> др<угих>.

Старинные же девичники, продолжавшиеся по неделям, поездки на кладбище и т. п. совершенно исчезли.

Старые лирические песни также забываются. На вечорках и игранчиках их уже мало поют. Лучше сохранились старые плясовые песни. Это понятно, так как старухи, напившись пьяными, неизменно поют их на всех «гулянках». А от них перенимает и молодежь.

Исчезают также и луговые песни, некоторые из них стали просто игровыми и поются на игранчиках и вечорках, в играх.

Песни колядовые совершенно неизвестны.

Любопытно отметить, что иногда старинные песни переделываются на новый лад и старые «проголосные» поются по образу и подобию частушек.

Кроме собирания песенного материала, занимался я также изучением местного говора. Прежде всего должно указать сильное влияние города. В посещенных мною деревнях это особенно сильно заметно. Изучение говора более дальних деревень представляло бы более интереса. Казаки очень часто посещают город по всевозможным делам, многим приходится отбывать в городе военную службу, казачки живут зимой в городе «в прислугах» и т. д. Как на характерный показатель проникновения городской культуры укажу, что в амурской деревне широко известны и очень популярны (среди молодежи) почти все песни, которые можно услышать на улицах города в качестве «самых модных» («Ах, зачем эта ночь…», «Последний нонешний денечек…», «Пускай могила меня накажет…», «Маруся отравилась, Маруся умерла…» и др.).

Причем перенимают не только слова, но и городскую манеру петь, и городское произношение.

Затем нужно указать на существование в говоре некоторых противоположных черт (например, «жона», «жана», «жэна», «жена»). Может быть, это объясняется тем, что современные амурцы происходят и от забайкальцев-аргунцев, и от забайкальцев-ундинцев и т д.

Академик А. И. Соболевский в «Опыте русской диалектологии»6 замечает, что говор Восточной Сибири один и тот же: в Иркутске, в низовьях Ангары, у Охотского моря, по Шилке и Амуру. Мне кажется, поскольку я могу судить по собранному мной материалу, это утверждение должно ограничить. Так, напр<имер>, ак<адемик> Соболевский указывает на повсеместную мену «в» на «л», «к» на «г». Я ни разу не встретил ни того, ни другого явления, не замечали его и другие лица, с которыми мне приходилось беседовать на эту тему (только «ослобонить»). Мена «ѣ» на «и» в корнях под ударением не встречается. У ак<адемика> Соболевского указано «хлиб», «переихал». Также не отмечено мною «х» вм<есто> «ф» в формах родит<ельного> пад<ежа>. Значительная разница и в словарном материале.

Кратковременность наблюдений не позволяет мне еще подробно характеризовать говор, так как многое в собранном материале мне еще не совсем ясно. <…>

Словарный материал я начал собирать, еще будучи студентом. В настоящее время я располагаю 750–800 карточек <так!> с отдельными словами (из них более пятисот собрано за последнюю поездку).

Слова, служащие названиями различных принадлежностей ремесла и одежды, принадлежностей охоты и т. п., иллюстрируются фотографическими снимками7.

Молодой ученый уделял сибирской диалектологии особое внимание. На рубеже 1916–1917 гг., рекомендуя Русскому географическому обществу издать работу А. В. Пруссак8, проводившей исследования в Иркутской области, он писал в своем кратком отзыве:

До сих пор в области диалектологии Сибири, особенно восточной части ее, сделано крайне мало, почти ничего. Все основывается на случайных заметках путешественников прошлого и предыдущих столетий. Вся же научная литература исчерпывается несколькими (две-три) страничками в труде ак<адемика> А. И. Соболевского, в настоящее время уже устаревшими и неоправдываемыми наблюдениями последних годов…9

Важно отметить, что уже в первой своей экспедиции М. К., безусловно знакомый с практикой собирания русского фольклора в начале ХХ в. (А. Григорьев, А. Марков, Н. Ончуков, братья Соколовы), проявляет известную самостоятельность. Он объединяет, например, чисто фольклористическую задачу (запись текстов) с лингвистической (фиксация особенностей местного говора). Именно такой подход предлагал А. А. Шахматов, работавший как фольклорист-собиратель в Прионежье в 1884 г. Много лет спустя в статье, посвященной своему учителю, М. К. отметит эту особенность его научного метода:

Как фольклорист-собиратель Шахматов занимает особое место. Его можно назвать фольклористом-диалектологом. Конечно, каждый фольклорист, если он работает вполне научно, является в какой-то степени и диалектологом. С другой стороны, многие диалектологи охотнее всего записывали фольклорные тексты, видя в них особо важный материал для изучения говора. Но для тех и других имела значение только интересующая их сторона: фольклорист дорожил особенностями говора как одним из существеннейших элементов фольклорного текста, неразрывно связанного с народной речью; для диалектолога – фольклор один из многих источников изучения народной речи. Для Шахматова же это были две стороны единого явления10.

Прилагая к своему письму списки собранных песен и частушки, М. К. добавляет к ним также «Материалы для словаря» (толковый словарь необычных слов), «Образцы речи амурских казаков» и раздел под названием «Говора́ амурских казаков Михайло-Семеновского станичного округа» (слова с расставленными ударениями)11.

Обращает на себя внимание метод обработки лексического материала, сочетающий в себе лингвистический и этнографический подходы. Неизменно указываются точные данные жителей, от которых сделаны записи (имя, отчество, фамилия, возраст, местожительство и т. д.), отмечаются особенности произношения того или иного имени собственного, как и другие особенности местной речи (в отдельных случаях проставлены ударения)12.