Константин Аверьянов – Иван Калита. Становление Московского княжества (страница 7)
Данной системе управления и хозяйствования полностью соответствовали тогдашняя система княжеской власти и изначальный «лествичный» характер наследования князьями своих владений, предусматривавший переход княжества от старшего брата к младшему. Вся территория княжества рассматривалась князьями как одно общее достояние всего их рода. Конечно, при этом территория княжества делилась на уделы, но каждый из князей рассматривал эту свою собственность лишь как временную, промежуточную ступеньку в его постоянном движении от «младшего», более бедного, к «старшему», более выгодному уделу.
Наследование определялось старшинством внутри рода. Со смертью старшего брата удел умершего переходил к его младшему брату, а прежний стол последнего занимал его более младший родич. После смерти братьев удел переходил к старшему племяннику, сыну старшего брата. Тем самым князья постоянно передвигались с одного княжеского стола на другой. В этом плане типична биография отца Александра Невского — Ярослава Всеволодовича. За свою жизнь он правил поочередно в Переяславле-Русском, Рязани, Переславле-Залесском, Новгороде, Киеве и Владимире (где был утвержден уже ханом Батыем в качестве «старейшего князя русского»). Каждая перемена княжеского стола означала, что князь передвигался на все более доходный стол. Подобная система была характерна для многих стран и уцелела до наших дней в Саудовской Аравии, где братья сменяют друг друга на королевском престоле.
Данный порядок наследования был достаточно подробно проанализирован отечественными историками, и поэтому не будем останавливаться на его дальнейшей характеристике. Укажем лишь на то, что, зная характер тогдашнего княжеского хозяйства, нетрудно понять: почему князья с такой легкостью и охотой переходили из «младших» уделов в более выгодные «старшие» уделы, что порой у некоторых дореволюционных историков создавалось впечатление о всеобщей «бродячести» тогдашнего населения.
Приблизительно с начала XII в. в Северо-Восточной Руси происходят значительные перемены, связанные с тем, что центр политической и экономической жизни государства начинает перемещаться из Южной Руси на земли Волго-Окского междуречья. Эти изменения в первую очередь были вызваны мощным колонизационным потоком переселенцев с юга, бежавших от постоянных набегов кочевников и княжеских междоусобиц. Князь Андрей Боголюбский, появившись с отцом на юге в середине XII в., не остался там, а поспешил возвратиться в Суздальскую землю. Позднейший летописец оправдывал его: «всегда въ мятежи и въ волнении вси бяху, и многи крови лиашеся, вси желающе и хотяще великого княжениа Киевскаго, и несть никому ни съ кемъ мира, и отъ сего все княжениа опустеша… а от поля половци выплениша и пусто сотвориша»[32].
Письменных источников, характеризующих это явление, к сожалению, сохранилось очень мало. В летописях можно обнаружить лишь отрывочные свидетельства о запустении южнорусских земель и, носящие по преимуществу косвенный характер, сведения о росте народонаселения в междуречье Волги и Оки. Не проходило и года, чтобы на юге страны кочевники не жгли сел, не уводили в плен жителей. Летописец фиксировал наиболее опустошительные из их набегов. Так, в 1172 г. около Киева половцы взяли «множьство селъ… с людми и скоты и кони, поидоша со множьством полона»[33]. В 1185 г. половцы захватили все города по Суле и князь Владимир Глебович Переяславский заявлял великому князю Святославу, что его «волость пуста»[34]. В подобных условиях население уходило в более спокойные места — в основном на северо-восток, и для жителей Южной Руси Ростово-Суздальская земля стала казаться необычайно многолюдной, что отметил уже автор «Слова о полку Игореве». Характеризуя могущество Всеволода Большое Гнездо, он отмечал, что при желании тот «можеши Волгу веслы раскропити, а Донъ шеломы выльяти»[35]. Накануне известной Липицкой битвы 1216 г. в ставке князей Юрия и Ярослава Всеволодовичей проходил военный совет — вступать ли в бой с их братом Константином и его союзниками — новгородцами и смолянами. Один из бояр Юрия, убеждая князя принять бой, говорил: «никогда же было ни при прадедехъ, ни при дедехъ, ни при отцехъ вашихъ кто бы ратью вшелъ въ землю вашу Суздальскую, а вышелъ бы добръ здоровъ совсемъ, и свое хотение получилъ, никако же бывало сего; аще бы и вся Русская земля, и Галичская, и Киевская, и Чръниговская, и Рязанская, и Смоленьская, и Новогородцкая, и Полотцкая и Псковская никако же противу сей силе возмогутъ успети. Но что глаголю сих? Аще и вся земля Половецкая придетъ къ симъ, то во истинну всехъ техъ седлы намечемъ и кулаки побиемъ»[36]. В данной речи, конечно же, есть преувеличения, но боярин бахвалился так, как хвастались впоследствии многие, видевшие в многочисленности русского народа его силу: шапками-де закидаем (в данном случае седлами).
В каких районах оседала основная масса переселенцев? Историки, начиная еще с В. Н. Татищева, обратили внимание на то, что целый ряд городов и поселений Северо-Восточной Руси носит те же названия, что и города Южной Руси. Достаточно открыть карту, как в глаза бросаются подобные примеры: Галич на Украине и Галич в Костромской области, село Звенигород подо Львовом и город Звенигород под Москвой, киевский Вышгород и село Вышгород близ подмосковной Вереи. Наиболее ярким в этом плане является пример с тремя Переславлями — южным и двумя северными — Залесским и Рязанским, стоящими на реках с одинаковым названием Трубеж. Это объясняется просто: переселенцы называли вновь основанные города и природные объекты привычными им названиями. Любопытно, что наибольший сгусток этих топонимов приходится как раз на территорию современного Подмосковья. Археологические наблюдения фиксируют здесь очень большую плотность археологических памятников этого времени по сравнению с другими районами Северо-Восточной Руси[37].
Притоку населения способствовало то, что свободных мест в Подмосковье хватало с избытком. Вплоть до XV в. расселение здесь носило очаговый характер и не представляло собой сплошного района поселений. Отражением этого является известная формула тогдашних купчих грамот, определявшая границы отдельных владений: «куда топор, соха и коса ходили».
Миграция населения на Русский Северо-Восток, естественно, не могла пройти мимо внимания здешних князей, что в свою очередь породило несколько довольно важных обстоятельств.
Появление новых сел и деревень, распашка земель приводили к тому, что лес отступал, становилось меньше бортных угодий, уменьшалось количество зверей и т. п., что в итоге приводило к меньшей рентабельности и доходности привычных методов ведения княжеского хозяйства. Все это заставляло князей постепенно переходить от экстенсивного использования природных богатств к более интенсивным методам ведения своего хозяйства. Приблизительно с XIII в. в Северо-Восточной Руси все большую роль начинает играть земледелие. Оказалось, что гораздо выгоднее поставлять в Новгород выращенный здесь хлеб, чем довольствоваться привычными доходами. При этом начинает цениться земля не просто как таковая, а именно распаханная и обрабатываемая.
Вполне понятным становится желание князей привлечь к себе людей «из иных княжений». По источникам XIII, XIV и даже XV вв. хорошо прослеживается политика князей по земледельческой колонизации своих земель. Основным, если не самым главным методом призыва вольных людей являлась слободская форма, когда переселенцев привлекали на новые, еще не освоенные места ссудами, льготами в уплате налогов, широкой внутренней автономией. Судя по позднейшим жалованным грамотам, у слобожан было только единственное ограничение — не сманивать и не привлекать к себе «тяглых и письменных людей» из собственных владений князя — устроителя слободы. Известно, что князья употребляли и чисто хозяйственные способы заселения своих территорий, сажая на землю холопов. О большом распространении этого явления свидетельствуют некоторые из духовных грамот, упоминающие как общее явление княжеские села страдников, которых князь отпускал на волю по своему завещанию.
Другой формой создания слобод был путь, когда князь поручал своим людям «сажать слободы» и «копить их на князя», привлекая переселенцев со стороны землей, льготами и ссудами. По материалам XV–XVI вв. видим, что в основном слободы в порядке служебного поручения создавались писцами и другими незначительными агентами княжеской власти, но нередко этим занимались и представители боярской верхушки. Разумеется, бывали и случаи, когда слободы возникали и самостоятельно, по инициативе какого-либо предприимчивого человека. Но ни одна из подобных слобод не сохраняла долго своей самостоятельности, в конце концов попадая в зависимость от княжеской власти[38]. По размаху слободской формы заселения, пожалуй, наиболее отличился Звенигородский уезд, где по княжеским духовным грамотам XIV в. обнаруживаем целый ряд слобод: Великую или Юрьеву, Замошскую, Окатьеву, Дмитриеву, Скирмановскую.