Константин Аверьянов – Иван Калита. Становление Московского княжества (страница 54)
Как видим, и здесь сталкиваемся с явлением совместного владения, очень типичного для Древней Руси, для которой был характерен расщепленный характер княжеской власти. Новгород с окрестностями, хотя и был поделен между наследниками Ярослава Мудрого, продолжал сохранять известное единство. Окончательному разделу города между князьями препятствовало то обстоятельство, что в общей нераздельной собственности совладельцев продолжал находиться целый ряд учреждений, позволявших выполнять отдельные общие функции (оборона, сбор дани и т. п.) для всех князей более эффективно, с меньшими затратами, нежели, если бы они находились в индивидуальной собственности одного из них. В данном случае один из князей-совладельцев (в пределах Новгорода) по отношению к другим выступал в качестве великого князя. Именно этим обстоятельством объясняется уточнение позднейшего новгородского летописца, что на долю старшего сына Изяслава помимо Киева пришелся и Новгород: «и взя болшии Изяславъ Кыевъ и Новъгород»[722].
В этом же качестве выступал и посадник — представитель великого князя. Любопытно, что именно с эпохи Ярослава Мудрого начинают свой отсчет летописные списки посадников (если не считать легендарного Гостомысла, жившего за полтораста лет до следующего посадника Коснятина)[723].
История дальнейших переходов новгородских концов и пятин из рук в руки еще ждет своего исследователя. Здесь же отметим, что Ивану Калите, как прямому потомку в восьмом поколении сына Ярослава Мудрого Всеволода, получившего Северо-Восточную Русь, достались и новгородские владения его пращура — соответствующие новгородские конец и пятина. Остальные части города и Новгородской земли принадлежали другим князьям-совладельцам.
При этом после захвата части русских земель претензии на соответствующие части новгородских владений выдвинули и литовские князья. Именно в этом ключе следует рассматривать упоминавшееся нами посольство 1326 г. от Гедимина в Новгород, в котором участвовали князья Василий Александрович и Федор Святославич. Однако, судя по всему, эта попытка не удалась. Более серьезные последствия имели события 1331 г., связанные с поездкой на поставление в Киев новгородского архиепископа Василия, о которой говорилось выше. Новгородские послы и архиепископ Василий вынуждены были заключить с Гедимином соглашение, подробности которого приводит Никоновская летопись: «князь Гедименъ Литовский поима ихъ на миру, и въ той неволе дали слово правое сыну его Нариманту на пригороды на новогородцкиа Ладогу и Ореховъ городокъ, и Корелскую землю и половину Копорья ему и детемъ его въ вотчину и въ дедину, и тако отпустиша ихъ»[724].
Речь в данном случае идет о Водской пятине и Неревском конце Новгорода. Они продолжали контролироваться литовскими князьями даже в конце XIV в., о чем говорит упоминание «Сказанием о Мамаевом побоище» среди новгородских посадников, пришедших в 1380 г. на помощь великому князю Дмитрию Донскому, Михаила Львовича с характерным уточнением: «пан»[725].
Что касается владений князей Северо-Восточной Руси в Новгороде (в начале XIV в. сначала тверских, затем московских), то они владели Шелонской пятиной. Об этом говорят упоминания в их договорах с Новгородом Русы (ныне Старая Русса), Озвада (ныне деревня Взвад в дельте Ловати при ее впадении в Ильмень), которые располагались на территории указанной пятины. Там же упоминается о праве князей Северо-Восточной Руси посылать своих людей в Заволочье: «А за Волокъ ти слати своего мужа изъ Новагорода въ дву носаду по пошлине»[726]. Судя по «Печорским актам», речь в данном случае шла именно о Печоре.
Заключение
Исчерпывались ли владения Ивана Калиты теми, что приведены в данной книге? Духовная грамота его внука, великого князя Дмитрия Донского, дает на этот вопрос отрицательный ответ. В ней читаем следующие распоряжения: «А сына своего благословляю, князя Юрья, своего деда куплею, Галичем, со всеми волостми, и с селы, и со всеми пошлинами, и с теми селы, которые тягли к Костроме, Микульское и Борисовъское. А сына своего, князя Андрея, благословляю куплею же деда своего, Белымозеромъ, со всеми волостми, и Вольским съ Шаготью, и Милолюбскии езъ, и съ слободками, что были дети моих. А сына своего, князя Петра, благословляю куплею же своего деда, Оуглечим полем, и что к нему потягло, да Тошною и Сямою»[727].
На протяжении двухсот лет исследователи бились над разгадкой: что имел в виду Дмитрий Донской, говоря о «куплях» своего деда? По этому поводу было выдвинуто свыше десятка версий, порой остроумных, но ни одна из которых так и не смогла объяснить данный парадокс. Поскольку этой проблеме посвящена другая книга[728], позволим изложить здесь основные ее выводы.
Оказалось, что термин «приданое» известен на Руси только с XV в., а до этого данное понятие обозначалось словом «купля». Таким образом, три города — Галич, Белоозеро и Углич — были получены московскими князьями в результате династических браков.
Галич достался Ивану Калите в результате его второго брака с Ульяной, дочерью галичского князя Федора Давыдовича. Поскольку по тогдашним правилам приданое являлось формальной собственностью жены, становится понятным, что московский князь не имел юридического права указывать эти земли в своем завещании.
Что касается Белоозера, оно досталось московским князьям, когда брат Ивана Калиты Афанасий женился на Анне, дочери князя Василия Глебовича Белозерского. Афанасий Данилович скончался в 1322 г. Его вдова надолго пережила супруга, и поэтому Иван Калита на момент составления своих духовных грамот также не мог указывать в них полученных таким образом владений. Дмитрий Донской не ошибался, когда говорил о Белоозере как «купле» своего деда: Афанасий Данилович приходился ему двоюродным дедом.
Углич, входивший в состав Ростовского княжества, достался московским князьям в результате брака Юрия, старшего брата Ивана Калиты, с дочерью ростовского князя Константина Борисовича. От этого союза у Юрия родилась дочь Софья. В 1320 г. она вышла замуж за княжича Константина Михайловича Тверского. Этот брак, заключенный с целью примирения Москвы и Твери, оказался неудачным и в итоге был расторгнут. Земли, полученные Софьей в приданое, остались за ней, с тем, чтобы она могла с ними вторично выйти замуж.
Но этого так и не произошло, а под конец жизни Софья постриглась в монахини. На «прожиток» ей из всех ее владений были выделены волость Кистьма, «да села Онтоновьские, да в Ростове Василевское», которые после ее кончины вошли в состав московских владений. В этом качестве сын Дмитрия Донского Василий I упоминает их в своей второй духовной грамоте 1417 г. как «прадеда своего примыслъ»[729].
Как видим, изучение эпохи Ивана Калиты крайне сложно для историка. Главной виной этому является скудость исторических источников. Мы не ошибемся, когда отметим главное: девять десятых знаний о московском князе исследователи черпают из отрывочных летописных известий. Но этот источник весьма своеобразен: он является скорее исходным пунктом для размышлений исследователя, нежели полноценным рассказом о прошедшем. Это происходит из-за того, что нередко летописец излагал события прошлого эзоповым языком, стремясь угодить заказчику летописного свода, что хорошо видно при сравнении летописей, созданных в противоборствующих княжествах (к примеру, Москвы и Твери). К тому же он не обладал всей полнотой информации: так, сообщая о факте того или иного княжеского съезда, он никогда не раскрывал сути рассматриваемых на них вопросов и полемики по их поводу.
Неудивительно, что наши сведения об этом времени обрывочны и фрагментарны. В этих условиях историки на этой основе зачастую вынуждены рассказывать не о том, как это было, а о том, как это могло быть. Можно привести немало случаев, когда появление всего лишь одного факта обрушивало созданную исследователями логическую конструкцию и ее приходилось возводить вновь.
Применительно к теме данной книги нам повезло: до нас дошли, что очень важно — в подлиннике, две духовные грамоты московского князя. Завещания являются важным источником, поскольку человек, уходя в мир иной, стремится крайне точно обозначить объем имущества, переходящего наследникам. Это дает возможность заглянуть в прошлое не только на момент составления завещательных распоряжений, но и на предшествующую историю приобретения тех или иных владений.
Скрупулезный анализ духовных грамот Ивана Калиты позволил выяснить историю складывания первых московских «примыслов» — Коломны, Звенигорода, Можайска, «лопастеньских мест», владений во Владимирском великом княжении, Киеве и Новгороде. Оказалось, что первые московские приобретения были сделаны не за несколько лет в начале XIV в., как это считали исследователи на основе летописных известий, а явились результатом длительных процессов, растягивавшихся на несколько десятилетий.
Выяснилось, что целый ряд сложившихся в историографии представлений подлежит корректировке. В первую очередь это относится к присоединению тех или иных владений в результате династических браков. До сих пор подразумевалось, что подобное происходило только в Западной Европе, где за XIII–XVIII вв. известно более полутора десятков вооруженных конфликтов за то или иное «наследство». Оказалось, что то же самое происходило и на Руси.