Константин Аверьянов – Иван Калита. Становление Московского княжества (страница 38)
Необходимо также выяснить: из какого княжеского рода происходил Василий Александрович. Упоминание в летописном известии 1326 г. князя Федора Святославича, приехавшего в Новгород вместе с «меньским-местным» князем Василием, позволяет сделать предположение, что речь в данном случае идет об одном из представителей смоленского княжеского дома. Только один из смоленских князей того времени имел указанные имя и отчество. Речь идет о князе Василии Александровиче, сыне упомянутого выше Александра Глебовича. Его хорошо знают русские летописи. Однако под 1314 г. Никоновская летопись помещает известие о его смерти[505], вследствие чего он никак не мог действовать в 1326 г. Так ли это было на самом деле?
Через три года после кончины Семена Гордого, а именно под 1356 г., та же Никоновская летопись поместила следующее известие: «Тое же осени воевалъ Олгердъ Гедимановичь Брянескъ и Смоленескъ, и у князя Василиа Смоленьскаго полонилъ сына». Затем князь Василий ездил в Орду, где добыл себе ярлык на Брянск. Вернувшись туда, он вскоре умер[506]. Считается, что, согласно имеющимся в нашем распоряжении родословцам, его звали Василием Ивановичем и он являлся сыном Ивана Большого, внуком Александра и правнуком Глеба Ростиславича[507], и таким образом не имел ничего общего с нашим Василием Александровичем. Однако при тщательном сопоставлении источников между собой выясняется обратное. Родословцы, составлявшиеся много позже жизни указанных лиц, содержат здесь ошибку и дают лишнее колено, превращая Василия из сына Александра Глебовича в его внука. На это обратил внимание уже С. М. Соловьев, когда, анализируя летописную статью 1356 г., задал вопрос: «Кто был этот Василий? По родословным он мог быть сыном Ивана Александровича Смоленского, братом Святослава; у этого Василия означен сын Иван. Но он мог быть также и Василием Александровичем», являвшимся «сыном Александра Глебовича Смоленского»[508]. Но С. М. Соловьев, допустив эту возможность, не стал ее в дальнейшем рассматривать.
Эту загадку попытался распутать П. В. Голубовский (1857–1907). Он обратил внимание на то, что в Новгородской первой летописи под 1397 г. имеется известие: «…прииха князь Василии Иванович Смоленскый в Новъгород, и прияша его»[509]. Но как мог этот князь активно действовать через 49 лет после своей смерти — задал вопрос историк. Однако, предположив вслед за С. М. Соловьевым возможность того, что под князем Василием в известии 1356 г. следует видеть Василия Александровича, он так и не смог решить данный вопрос[510].
Разумеется, можно было бы считать, что у отца Василия — князя Александра Глебовича — мог быть еще один сын Василий (подобное явление, когда двух и более детей в одной семье называли одинаковыми именами, было известно на Руси), но прямое указание той же Никоновской летописи, что у Александра Глебовича имелось только двое сыновей: Василий и Иван[511], заставляет отвергнуть эту возможность. Прямое указание, что в 1356 г. в Брянске действовал именно Василий Александрович, дают «Записки» Екатерины II[512].
В этой связи возникает необходимость проанализировать все летописные известия, так или иначе связанные с этим князем. Их рассмотрение представляется целесообразным начать с общей характеристики внутриполитической ситуации в Смоленской земле, начиная с конца XIII в.
У смоленского князя Ростислава, жившего в середине XIII в., было три сына: Глеб, Михаил и Федор. После смерти отца они разделили княжество. По отрывочным свидетельствам летописей и косвенным указаниям источников имеется возможность установить, как это произошло. Младшему из братьев, Федору, не повезло с самого начала: родичи «изообедеша его, и даша ему град Можаеск един». Впрочем, колесо фортуны повернулось к нему другой стороной. Женившись на дочери последнего ярославского князя, он путем брака приобрел земли в Ярославле[513]. Среднему брату, Михаилу, достались Вязьма и Дорогобуж. Судить об этом можно по летописному указанию 1300 г., когда его сын Андрей Михайлович, названный князем вяземским, приходит и снимает осаду с Дорогобужа, осажденного двоюродным братом последнего Александром Глебовичем[514]. Что касается старшего брата, Глеба, он стал великим князем смоленским, а также ему достался Брянск. Судить об этом можно на основании того, что его сыновья Роман, Святослав и представители следующего поколения: Василий, Дмитрий, Глеб — упоминаются источниками в качестве брянских князей[515].
После кончины Глеба Ростиславича в 1277 г. смоленский великокняжеский стол перешел к его брату Михаилу. Но тот умер в 1279 г., и по старому родовому обычаю великим князем смоленским становится младший из братьев, Федор. Но при этом, получив верховную власть в Смоленске, он не оставил своих ярославских владений.
В Смоленске Федор Ростиславич мог появляться лишь наездами и поэтому назначил сюда своим наместником одного из племянников — князя Андрея Михайловича Вяземского, который упоминается в этом качестве под 1284 г.[516] Но с подобным положением не могли смириться его старшие племянники — сыновья князя Глеба Ростиславича. При этом они опирались на то обстоятельство, что Федор Ростиславич являлся их младшим дядей и к тому времени имел свой удел в совершенно другом княжестве. Нараставшая вражда не замедлила превратиться в открытое столкновение. Под 1285 г. Лаврентьевская летопись сообщает, что один из них, Роман Брянский, приходил ратью к Смоленску, пожег пригороды, но самого города не взял и «отъиде всвояси»[517]. В этих условиях Федору Ростиславичу не оставалось ничего иного, как пойти на известные уступки племянникам. Роман Брянский стал его наместником в Смоленске[518], а двум его братьям Александру и Святославу Глебовичам в качестве компенсации был, вероятно, тогда же придан Можайский удел. Судить о последнем можно по упоминанию в Можайске в начале XIV в. сына первого из них — Василия Александровича и его дяди Святослава Глебовича.
Но эти уступки лишь на время успокоили сыновей Глеба. Старший из них, Александр, по-прежнему считал себя главным претендентом на смоленский великокняжеский стол. Другой, Святослав Глебович, активно искал сближения с противниками Федора Ростиславича на политической сцене Северо-Восточной Руси. В этом смысле показателен летописный рассказ о событиях, связанных с «Дюденевой ратью». Где в этот сложный момент борьбы коалиций русских князей находились старшие племянники Федора Ростиславича? Роман Глебович, являвшийся к тому времени смоленским наместником Федора, был на стороне последнего. Летопись прямо говорит, что он был отправлен союзником Федора — князем Андреем Александровичем Городецким с новгородцами в 1294 г. к «Свейскому городу», поставленному шведами в Карельской земле[519]. Что делал в это время Александр Глебович, неизвестно. Что касается Святослава, то он находился в стане противников своего дяди.
Потерпевший поражение в междоусобной борьбе великий князь Дмитрий Александрович Переславский вынужден был укрыться в Твери у князя Михаила Ярославича Тверского и оттуда послал просить мира у своих противников тверского владыку и некоего князя Святослава[520]. А. В. Экземплярский, пытаясь определить, кем был этот Святослав, считал возможным осторожно предположить, что им мог быть предшественник князя Михаила Тверского на тверском великокняжеском столе Святослав Ярославич: «Упоминаемый здесь Святослав не есть ли Ярославич? Так княжение его было, можно сказать, бесцветно, то возможно предположение, что он был или болезненным человеком, или чересчур скромным, почему и уступил еще при жизни великокняжеский тверской стол малолетнему брату своему Михаилу»[521]. Но это предположение невозможно по двум причинам. Хотя летопись и не сохранила известия о смерти Святослава Ярославича, нельзя говорить о том, что он был жив к моменту «Дюденевой рати»: предыдущий раз он упоминается летописцем за десять с лишним лет до разыгравшихся событий. По мнению В. С. Борзаковского (1834–1914), Святослав скончался между 1282 и 1286 гг.[522] Даже если предположить, что Святослав был жив, он обязательно должен был постричься в монахи, чтобы более не претендовать на великокняжеский тверской стол. Но в этом случае его бы упомянули под монашеским именем. Таким образом, речь в данном случае может идти только о князе Святославе Глебовиче из смоленской княжеской линии[523].
В данной ситуации становится вполне понятным, почему князь Федор Ростиславич «навел» ордынцев на Можайск — город, принадлежавший его противникам: Александру и Святославу Глебовичам. Брянских владений этих князей он не тронул, ибо при этом могли пострадать земли его союзника князя Романа Глебовича.
Через несколько лет, в 1297 г., Александру Глебовичу удалось «лестью» взять Смоленск. На следующий год Федор Ростиславич безуспешно попытался вернуть город, но вынужден был возвратиться обратно в Ярославль, «града не взяв»[524]. Разумеется, Александр Глебович не мог не понимать, что за первой неудачной попыткой возвращения Смоленска последует новая. В этих условиях он должен был искать союзников, в первую очередь тех, кто хорошо помнил ужасы «Дюденевой рати». Им был князь Даниил Александрович Московский. Поэтому, говоря о дате перехода Можайска под власть Москвы, следует в определенной степени согласиться с А. А. Горским, связавшим это событие с перипетиями внутренней борьбы русских князей между собой.