Константин Аверьянов – Иван Калита. Становление Московского княжества (страница 33)
В итоге ученый пришел к выводу: «данные синодиков, взятые сами по себе, в большинстве случаев совершенно непригодны. Но в соединении с родословными материалами, в случае, когда известно родословное древо, они являются очень ценным пополнением и коррективом для родословного материала как источник весьма достоверный… В общем синодики являются очень трудным, с точки зрения исследования, но ценным источником, требующим особой осторожности и острой критики»[462].
Тем не менее изучение перечня черниговских князей, изложенного в Любецком синодике, позволяет правильно выстроить родословие князей Звенигородских. Сразу же после упоминания в нем «великого князя Михаила черниговского Всеволодича, Святославля внука, и болярина его Феодора, не поколонившихся солнцу и не ходивших около куста, убиенных от татар за православную веру» идет упоминание «князя Михаила и княгини его Елены»[463]. Р. В. Зотов затруднялся в точном отождествлении этого князя с известными по родословцам лицами, хотя и указывал, что по его помещению в синодике непосредственно за св. Михаилом Всеволодичем он должен быть очень близок к последнему, может быть даже его братом или сыном. Второе предположение, на его взгляд, кажется более вероятным и может быть соотнесено с князем Мстиславом[464]. По нашему мнению, указанный князь Михаил действительно являлся сыном св. Михаила Черниговского и был не кем иным, как отцом Мстислава Михайловича. Тем самым восстанавливается недостающее звено в генеалогии Звенигородских князей и объясняется появление ошибки в родословцах. При их составлении два стоявших рядом Михаила были спутаны и объединены составителем в одно лицо. В окончательном виде родословие первых колен Звенигородских князей приобретает следующий вид:
Выяснив генеалогию Звенигородских князей, необходимо вернуться к вопросу: когда и каким образом подмосковный Звенигород стал московским владением? Для этого нужно обратиться к духовным грамотам московских князей XIV в. и посмотреть, каким образом говорится в них о Звенигороде.
В своих духовных грамотах Иван Калита просто упоминает Звенигород в перечне волостей, отданных Ивану Красному. В следующем по времени источнике, где встречается его название, — завещании Ивана Красного — он поименован таким образом: «Звенигород со всеми волостми, и с мытом, и с селы, и з бортью, и с оброчники, и с пошлинами»[465]. Подобную разницу в формулировках двух духовных грамот Ивана Калиты и его сына исследователи обыкновенно объясняли тем, что в середине XIV в. Звенигород предстает перед нами как город, центр самостоятельного удела, а двумя десятилетиями раньше, при Иване Калите, являлся лишь сельским поселением[466]. Правда, полного единства мнений по данному вопросу не наблюдается. Б. А. Рыбаков, говоря об упомянутом выше княжеском клейме на гончарных изделиях, считал, что княжеские гончары и ремесленники, метившие продукцию знаком своего господина, жили исключительно в городах и Звенигород еще задолго до Ивана Калиты являлся городом. Но позднейшие археологические раскопки выявили незначительные размеры звенигородского посада, а учитывая, что здешние оборонительные сооружения были созданы лишь на рубеже XIV–XV вв. сыном Дмитрия Донского Юрием Дмитриевичем, можно полагать, что во времена Ивана Калиты Звенигород являлся сельским поселением.
Однако этот спор носит в известной мере схоластический характер. Если бы при Иване Калите Звенигород являлся селом, он обязательно был бы упомянут им в числе сел, подобно тому, как в духовной грамоте московского князя упоминаются волость Серпохов и село Серпоховьское, волость Радонежьское и село Радонежьское, волость Перемышль и село Перемышльское. Эти села, являвшиеся центрами указанных волостей, уже к концу XIV в. стали небольшими городками — столицами уделов. Но в случае со Звенигородом этого не наблюдаем, и упоминания, скажем, села Звенигородского, в завещании Ивана Калиты не встречается. При внимательном прочтении духовных грамот Ивана Калиты выясняется, что московский князь ничего не говорит о поселении на месте современного города. Звенигород в них, действительно, назван — но в перечне волостей, и речь в завещаниях Ивана Калиты, таким образом, идет не о поселении, а о территории волости Звенигород, которая приблизительно совпадала с территорией Городского стана позднейшего Звенигородского уезда. Между тем Звенигород как поселение во времена Ивана Калиты уже существовал, что доказывают с несомненностью археологические раскопки. Объясняя этот факт, можно предположить лишь одно: хотя Иван Калита и владел волостью Звенигород, сам город, центр данной волости, на момент составления духовных грамот полностью московскому князю не принадлежал. Это обстоятельство придает несомненный интерес выяснению способов приобретения звенигородских земель Москвой.
Очевидно, следует согласиться с мнением Р. В. Зотова о мирном характере этого присоединения. Размышляя, каким образом Звенигород достался московским князьям, следует предположить, что он был получен ими в качестве приданого в результате их брачных связей со звенигородской ветвью черниговских князей.
Присоединение Звенигорода к Московскому княжеству должно быть достаточно ранним по времени — во всяком случае, до вхождения Можайска в сферу московского влияния или, иными словами, не позже рубежа XIII–XIV вв. Косвенно об этом свидетельствует то, что уже старший брат Ивана Калиты — Юрий Московский — активно осваивает эти земли, о чем говорит название Великой или Юрьевой слободы к западу от Звенигорода. Судя по всему, этот московский «примысел» мог быть связан только с именами первых двух московских князей — Даниила Александровича и его сына Юрия. Но фигура последнего отпадает: все браки Юрия известны. Он был женат дважды: в 1297 г. он женился на ростовской княжне, не известной нам по имени, а затем вступил в брак с сестрой хана Узбека Кончакой (в крещении Агафьей)[467]. В итоге остается только фигура его отца.
Князь Даниил Александрович был женат, в браке имел детей, но вплоть до самого последнего времени не было известно даже имя супруги. Выяснить имя жены Даниила удалось только в 1995 г., когда С. В. Коневым (1958–2008) был введен в научный оборот уникальный Ростовский соборный синодик.
Этот исторический источник выделяется своей исключительностью: он указывает не только имена, но и отчества записанных в него лиц и к тому же составлен по семейным записям более ранним, чем имеющиеся в нашем распоряжении родословцы. Из него впервые узнаем имя жены Даниила Московского, а также неизвестных по другим источникам троих из девяти их сыновей. Читаем:
«Князю Данилу Александровичю Московскому и княгине его Агрепене и сыновомъ его Михаилу, Александру, Борису, Семиону, Василию, Афонасию, Данилу вечная память.
Великому князю Юрию Даниловичю скончавшемуся нужною смертию и княгине его Агафии вечная память.
Великому князю Ивану Даниловичю всея Руси скончавшемуся въ мнишеском чину и княгине его Елене вечная память»[468].
Появление Ростовского соборного синодика вызвало у историков желание выяснить происхождение супруги Даниила. А. А. Горский вспомнил известный обычай, когда имена детям нередко даются в честь близких родственников. При этом он указал, что из завещания внука Даниила — великого князя Семена Гордого — 1353 г. известно, что у последнего была тетка Анна, которую он, вслед за В. А. Кучкиным, отождествил с неизвестной по другим источникам дочерью Даниила Московского[469].
В этой связи исследователь задал вопрос: известны ли в княжеских семьях той эпохи такие же сочетания имен, как в семье Даниила Московского: Агрипина и Анна? И оно нашлось, правда, в обратной пропорции: Агрипиной звали дочь князя Ростислава Михайловича (сына Михаила Черниговского), обосновавшегося в Венгрии в 1245 г. после поражения в войне с Даниилом Галицким. Подобный выбор был не случаен: женой Ростислава и, соответственно, матерью Агрипины являлась Анна, дочь венгерского короля Белы IV. Он-то и приютил зятя в своих владениях. При этом подобное сочетание имен было единственным у Рюриковичей вплоть до конца XIII в.
Младшей сестрой дочери венгерского короля Анны была Констанция, вышедшая в конце 1246 или начале 1247 г. за Льва Даниловича, сына Даниила Романовича Галицкого. Но здесь А. А. Горский столкнулся с первой трудностью: полного перечня детей Льва и Констанции в источниках нет. Две «признанные» историками их дочери — Елена и Святослава — упоминаются в польских источниках, но прямо дочерями Льва не именуются. Их происхождение от Льва стало результатом предположений исследователей. Тем не менее это не помешало А. А. Горскому посчитать, что у Льва могла быть еще одна дочь по имени Агрипина. Именно она, на его взгляд, стала женой Даниила Московского.
Тут возникла другая сложность. Лев Данилович являлся двоюродным братом Александра Невского (их матери были сестрами, дочерями торопецкого князя Мстислава Мстиславича Удатного). Соответственно, Даниил Московский и возможная дочь Льва Даниловича приходились бы друг другу родичами в шестой степени родства, а такие браки запрещались Церковью. Однако А. А. Горский обошел и эту преграду, указывая, что дочь Ярослава Тверского, брата Александра Невского, вышла замуж за Юрия Львовича, хотя они также являлись троюродными братом и сестрой, а, значит, церковное согласие на их брак было получено.