Констанс Сэйерс – Четыре жизни Хелен Ламберт (страница 3)

– Серьезно, Рыжик? – Он протянул руку через маленький столик и убрал с моего глаза прядь волос, выпавшую из прически. – Кажется, я припоминаю, как ты, свернувшись калачиком на кровати, пожелала чего-то очень плохого. – Люк глубоко вздохнул. – Я надеялся, ты пожелаешь ему смерти, но ты промолчала. А я, кстати, был бы счастлив. На этот раз у нас кто? Роджер Ламберт? Боже, он еще больший засранец, чем Билли Рэпп. Ответь мне, Рыжик, почему всегда он? Неужели ты ничего не можешь с этим поделать?

– Ты о чем вообще? Кто такой Билли Рэпп?

Люк бросил на меня озадаченный взгляд.

– Неважно.

– Ты утопил мать Сары, – прохрипела я.

– Нет. – Он указал на меня пальцем. – Технически это сделала ты.

Люк заказал еду, и нам принесли жареный картофель с пармезаном и трюфелями. Он приступил к трапезе так беззаботно, будто мы болтали о группе, которую только что встретили в отеле «Рок-н-ролл», а не об убийстве женщины. Люк смолк, ожидая, когда уйдет официант.

– Серьезно, Хелен, давай будем соблюдать осторожность? – Он взял очередную картофельную палочку с серебряного подноса и указал ею на меня, прежде чем обмакнуть в майонез. – Ты была неаккуратна с желаниями. Ты пожелала… погоди-погоди… Как же ты сформулировала? – Он уставился в потолок. – Пусть на Сару обрушатся беды.

– Я сказала, что желаю ей смерти. – Словно обиженный ребенок, я схватила пару картофельных палочек и засунула их в рот. Я жевала медленно, надеясь продемонстрировать свое отвращение.

– Нет. – Люк покачал головой. – Ты этого не говорила. – Варнер сделал глоток воды. – Иначе она была бы мертва. Конец истории. Ты забыла? Мы должны быть конкретны с желаниями. – Люк пригрозил мне картофелиной.

– Я не желала ей смерти. – Я откинулась на спинку, самодовольно скрестив руки.

– Ладно, я повторю. Ты сказала: «Я хочу, чтобы на Сару обрушились беды». – Варнер вскинул ладони. – Беды означают все что угодно. Здесь игра слов не к месту, Рыжик. Ты на клеточном уровне обязана это понимать. – Он протянул руку, как будто хотел что-то мне преподнести. – Если ты просишь птицу, то можешь получить корнуэльскую курицу или индейку на День благодарения. Точность – ключ к успеху. – Варнер выразительно поднял палец, словно какой-то политик, а затем, как сумасшедший из малобюджетного фильма, сменил тему. – Мне нравится это место. – Лицо его просияло. – Оно напоминает о нас в 1938 году.

– Ты псих, – прошептала я в ответ.

Но он меня проигнорировал.

– Тогда тебя звали Норой. Нора Уилер.

Имя, слетевшее с его губ, потрясло меня как давно забытая песня. Песня, которая была погребена в недрах моей памяти, но которую я по-прежнему любила. Я, конечно, не призналась, но имя Нора Уилер показалось мне очень знакомым. У меня возникло странное желание поправить Варнера и сказать: «Нет, не Нора. Норма. Норма Уилер». Все это безумие как будто дразнило мой разум. Я решила дать Варнеру еще пять минут, а затем извиниться, удалиться в уборную и выскользнуть на улицу через заднюю дверь. С утра я обязательно позвоню Микки, чтобы обсудить это адское свидание.

Люк продолжал есть. Официант тем временем открыл вино, налил его в бокалы и поставил бутылку на стол.

– Могу я после ужина кое-что тебе показать? – Люк поднял бокал и осушил до дна. При этом он не суетился, не взбалтывал вино и не нюхал, будто не было в нем ничего такого, что могло бы удивить или порадовать.

Мы ели в тишине. Покончив с ужином, Люк попросил счет.

Выйдя из «Софителя», мы первым делом поймали такси, однако я остановилась, прежде чем занять свое место.

– Я поеду следом.

Швейцар все равно уже заказал машину.

– Встретимся на Мэйн-авеню. В «Ганновере», – согласился Люк, пожав плечами.

– Мне нельзя туда. Мой бывший муж…

– Роджер Ламберт… Ты думаешь, я не знаю? – Он покачал головой и уселся в такси. – Господи, Рыжик, иногда ты… – слышала я его бормотания.

А вот и он – мой шанс на побег. Сев в такси, я велела водителю направляться в мою квартиру на Ист-Кэпитол.

Но когда машина проезжала по Нью-Йорк-авеню мимо Национального музея женского искусства, любопытство все же взяло верх. Если честно, Люк взбудоражил мой интерес. Даже несмотря на его безумные речи, с ним было как-то… спокойно. После развода я словно затаила дыхание, а теперь, спустя год, наконец-то выдохнула. Склонившись к переднему сиденью, я попросила водителя изменить маршрут. Через несколько минут такси остановилось у входа в музей, где я увидела Люка, стоящего у стены с сигаретой во рту.

– А я уже начал сомневаться, что ты объявишься.

– У тебя пятнадцать минут, чтобы меня впечатлить, – предупредила я, скрестив руки.

Я ожидала, что при входе в галерею нас сразу развернут, но, к своему удивлению, ошиблась. Хотя музей уже закрылся для посетителей, Люк зашел через парадную дверь с уверенностью сотрудника – нет, с уверенностью владельца! Когда мы прошли через рамки, сотрудники галереи встретили Варнера с невероятным радушием.

– Добро пожаловать, мистер Варнер, – приветствовали они.

Происходящее меня изумило. Мы с Роджером никогда не приезжали сюда в нерабочее время, а теперь я стояла в холле и удивлялась, как, черт возьми, нас пустили в музей в столь поздний час?! Сотрудники службы безопасности не только не возражали, но были даже рады помочь.

Трехэтажное здание галереи с видом на воду занимало целый квартал. Обычно я терялась в этих помещениях и забредала в самые глубины залов с картинами фламандских художников. Однако Люку Варнеру карта не понадобилась: он пробирался по коридорам с присущей ему уверенностью, даже не оборачиваясь. И он знал, что я следую за ним.

– Ненавижу это место. – Я походила на ребенка на экскурсии. Я питала истинную ненависть к этому строению из стекла и мрамора.

– Почему? – Люк посмотрел на гладкие, недавно отполированные полы, которые громко скрипели под ботинками. Его голос эхом разнесся по залу.

Почему? Я задавалась этим вопросом тысячу раз. Думаю, в распаде нашего брака я винила галерею больше, чем Сару или проблемы бесплодия. Открытие музея и поддержание его на плаву на протяжении многих лет стали для нас с Роджером камнем преткновения. Я была против переноса галереи на новое место и призывала Роджера оставить коллекцию в первоначальном здании. Роджер, со своей стороны, считал старые залы слишком маленькими для демонстрации своих «шедевров». Он утверждал, что ему пора «отвергнуть ностальгию». Вскоре он стал одержим идеей большого чистого музея, просто грезил о диссонансе старых картин и нового выставочного пространства. Но когда понял, что я эту затею не одобряю, перестал разговаривать со мной о переезде и показывать чертежи. Сара, с другой стороны, посчитала переезд на Мэйн-авеню блестящей идеей. Ее имя стало все чаще вкрадываться в наши разговоры. Ей нравилась отведенная под строительство земля, план здания, мрамор. А вскоре она уже сопровождала моего мужа на суперважных церемониях вроде закладки первого камня или обхода стройки с каской на голове.

– Этот музей стоил мне брака, – крикнула я вслед Люку. – Он похож на женщину. – Я остановилась, обдумала собственное признание. – А там уже и настоящая женщина нагрянула.

– Держу пари, настоящая задела сильнее? – Варнер продолжал идти, петляя по комнатам.

– Вот кретин, – пробормотала я под нос, но поспешила за ним.

– Сделаю вид, что ничего не слышал, – отозвался Варнер.

Настоящей жемчужиной Роджера стала недавно завершенная инсталляция Огюста Маршана. Это была самая большая коллекция его картин в мире, включая родную страну художника – Францию. В те годы, когда мы познакомились, Роджер лихорадочно собирал его полотна. Он начал коллекцию со времен, когда работы Маршана хранились лишь в музеях второго уровня и их можно было купить за гроши. Роджер видел в рабской преданности Маршана обнаженной женщине нечто такое, чего я никогда не замечала. Его работы отличала почти фотографическая точность, но они были настолько отполированы, что лишались какой-либо сексуальности. Черт, мы стояли перед этими сияющими обнаженными нимфами тысячи раз, но я все равно находила стулья от Eames более привлекательными. Обнаженных нимф и женщин с фермы как будто вырезали из камня и перенесли прямо на холст, окутав приглушенными тонами красного, зеленого и синего. Когда импрессионисты, такие как Мане, Матисс и Дега, начали рисовать проституток и алкоголиков, впервые показав настоящий Париж, техника Маршана стала выглядеть еще более устаревшей. Один особенно суровый конкурент высказался, что картины Маршана «так же актуальны, как драпировки». Конечно, тот факт, что Маршан в последние годы жизни зарабатывал на жизнь созданием искусных салонов для богатых покровителей, выставил его в дурном свете среди современников. Будучи редким художником, который разбогател при жизни, Маршан не удостоился хвалебных од в учебниках по истории. И Роджер, пользуясь моментом, выкупил его работы за гроши.

Я всегда скептически относилась к ценности этих картин. Огромные массивные рамы напоминали дешевые произведения искусства в холлах отелей. Внизу, в запертом хранилище, покоились мольберты, краски и кисти Маршана – все, что было продано внучкой художника, очень нуждавшейся в деньгах. Роджер, в свою очередь, стал тем, кто при любой возможности терпеливо скупал и скупал все, что имело отношение к Маршану.