Конн Иггульден – Золотой век. Книга 2. Империя (страница 2)
Царский дворец был построен на вершине холма, с которого сбегали вниз дороги, ведущие в город. Они находились недалеко от акрополя, где в обычное время люди собирались, чтобы помолиться богам и послушать царей или эфоров. Сейчас сотни жителей устремились сюда. Правда, все они в страхе оглядывались назад, будто что-то нагоняло их.
– Клянусь богами, нет…
Плистарх стоял рядом, двое царей обменялись полными ужаса взглядами. Арион посмотрел на одного, на другого, но ответа на их лицах не прочел. Он для них чужак, им не до него.
– Илоты, – произнес Плистарх. – Если они подняли восстание…
– У тебя под командой армия! – рявкнул Архидам. – Отдавай приказ! Пусть их всех перебьют, пока это безумие не распространилось.
– Если я дам такой приказ, они нас одолеют. – Плистарх глянул на Ариона, чужеземца, с открытым ртом глядевшего на происходящее.
В это мгновение земля снова вздрогнула, вибрация быстро усиливалась. Камни и осколки черепицы подкинуло от толчка, они заскакали, покатились по сторонам. Земля будто стряхивала мух со своих боков, а те не имели сил удержаться.
– Ты не слышишь звуков битвы?! – крикнул Архидам сквозь грохот. – Они уже убивают наших людей! Разве илотам известно, что такое дисциплина, послушание?! Отдавай приказ, или это сделаю я!
– Мы справимся с ними. Они не солдаты, – зло ответил Плистарх.
– Их семеро на каждого из нас, им ни к чему быть солдатами! Приказывай, Плистарх!
– Нет! Армия – моя. Уведи женщин и детей в акрополь. Он на возвышении. Вы будете в безопасности. Я отправлю армию прекратить насилие, не пощажу никого из илотов, кто взял в руки оружие. Но я не стану убивать их. Они нужны нам, чтобы восстанавливать город.
– Эфоры! Решение! – крикнул Архидам.
На улице их было всего четверо, один остался под завалами во дворце. В обычной ситуации голосование не проводили, если голоса могли разделиться поровну, так что этим четверым придется достигнуть единогласного решения.
– Плистарх командует армией в критические моменты, – сказал старший эфор.
Один из оставшихся согласно кивнул, хотя и был явно недоволен. Третий и четвертый, простые жители Спарты, избранные для контроля над властью царей, тоже склонили голову. Они не прятали глаз от сердито взиравшего на них Архидама.
– Хорошо, – сказал тот. – Но если бунт распространится, кровь спартанцев будет на ваших руках. Сколько нас, сто тысяч? Пять тысяч спартиатов, столько же периэков, остальные – женщины и дети? А илотов, которые живут в Спарте нашими рабами, больше полумиллиона.
– И все равно решать буду я, – холодно произнес Плистарх. – Спасай, кого можешь. Отведи всех в акрополь и позаботься о раненых. Я наведу порядок.
В нескольких улицах от них бушевала толпа народа, это слышали все. Солнце скрылось за горами к западу от города, его последние лучи угасали. Архидам покачал головой и мрачно изрек:
– Если сможешь.
Часть первая
Обстоятельства правят людьми, а не люди обстоятельствами.
1
Поднявшись, чтобы держать речь, Перикл понимал: жизнь этого человека у него в руках. Изгнание, разорение или смерть. Одно, другое или третье? – читалось в твердом взгляде Кимона, в подергивании мышцы на щеке.
Судить его собрались четыреста афинян, все стояли на холме Пникс, ветер трепал волосы и одежды. Кимон уже выдержал три дня, когда против него давали показания. Допросы проводили два обвинителя, выбранные Эфиальтом, стратегом города и врагом Кимона. Сам Кимон наблюдал за этим со склона холма, повернувшись спиной к расположенной ниже Афинской агоре.
Он защищал себя довольно убедительно. С холодной ясностью объяснил каждое принятое решение. Поклялся богами, что не брал взяток за освобождение царя Македонии на земле Персии, а лишь по праву победителя проявил милосердие. Те, кто не поступил бы так же, разумеется, сомневались в правдивости его слов. Некоторые из собравшихся находились под властью злобы или зависти и ничего не слушали. Они не могли допустить существования более высоких стандартов морали, чем их собственные.
Перикл коснулся губ кулаком. Он присоединился к обвинителям, потом решил ничего не говорить до самого конца. Все взгляды были прикованы к нему – подозрительные, сомневающиеся, он это чувствовал. Люди знали, что Кимон – его друг, если не все, то некоторые точно. Однако нарушителю закона это не поможет. Любой афинянин осудит человека за нечестивость или измену. В таком случае даже родные посчитают своим долгом обречь виновного на смерть или изгнание. В результате никто не знал наверняка, как поступит Перикл. Он откашлялся и заговорил:
– Я выслушал все, что было сказано. Ничего не упустил. Как только начался этот суд, ко мне вечерами подходили многие, с юности знавшие Кимона. Стоило мне выйти в город, меня останавливали люди, желавшие напомнить, как Кимон командовал кораблями в сражении при Саламине или как он сражался с персами, разбив их флот и армию при Эвримедонте. Как привез домой останки Тесея, афинского царя, убившего Минотавра. Все это известно.
Слушая перечисление достойных деяний, стоявший сбоку от оратора стратег Эфиальт кривил губы. Еще бы, подумал Перикл, сам-то он мало чем может похвастаться.
Ветер крепчал и менял направление, теперь он дул с севера, поднимал пыль и приносил какой-то пряный запах. Перикл ощущал на языке их смешанный привкус.
– Мы высоко ценим своих людей. Каждый человек в Афинах может быть судьей и решать судьбу любого другого, хоть стратега, хоть плотника. Это право разбирать дела и выносить решения – биение сердца нашего города, живая свобода. Мы не тираны, чтобы обвинять кого бы то ни было на основании одного лишь свода законов или слова, сказанного против него врагами. Нет. Мы собираем сведения, мы слушаем, мы решаем.
Перикл окинул взглядом окружавшие его непримиримые лица. Собравшиеся на этом холме относились к своей обязанности очень серьезно. Судьба Кимона зависела от их суждения, и Перикл не знал, сможет ли поколебать мнение людей.
– Так вот, тем, кто считает, что Кимон занимает слишком высокое положение, чтобы его судили, я говорю: все мужи подлежат суду. Отсюда его отец вместе с моим отцом отправился в поход, чтобы сражаться и победить в битве при Марафоне, но что с того? Мой отец высказался против отца Кимона на суде, несмотря на их дружбу. Мильтиад зашел слишком далеко. Его судили на этом самом месте, здесь, на Пниксе, и признали виновным. Он умер в тюрьме.
Кимон смотрел на него холодным взглядом. Перикл сглотнул, у него вдруг перехватило горло.
– Вы можете сказать, Мильтиад заслуживал лучшей доли. – Он взмахнул рукой, будто подыскивал примеры. – Вы можете сказать, архонт Кимон много лет кормил бедняков в Афинах! Это сейчас не имеет значения. Вероятно, он убеждал своих друзей отдавать плащи замерзавшим в холодные месяцы людям. Выбросьте все это из головы. Прошлое не в счет. Сегодня на этом суде важны только предъявленные обвинения.
Перикл поднял вверх палец:
– Имел ли Кимон, как победитель при Эвримедонте, право дать свободу царю Македонии, союзнику персов? Тогда, на поле боя, где воздух напитан запахом крови и гарью, у Кимона не было времени, как у нас сегодня, спокойно решать этот вопрос. Не ему полагалось заключать новый союз, обращать врагов в друзей, проявляя к ним милосердие! Эта роль принадлежит совету Афин, самим людям.
Он помолчал, видя, что слушатели заволновались.
– Второе обвинение. Правильно ли поступил Кимон, когда не пошел вглубь Персии, бросил преследование бегущей армии персидского царя и не нанес ей большего урона? Смею заметить, его решение спасло несколько жизней. Сейчас в Афинах живут люди, которые наверняка погибли бы, окажись они в тех неведомых землях. И что с того? Мужчины гибнут на войне! Кое-кто утверждает, что Кимон командовал войском и мог сам принять решение, но сегодня мы судим его за это. Вдали от той речной долины, той боли и усталости, которые они познали тогда. Может быть, ему следовало пойти на риск. Что ж, решать вам, не кому-то другому. Не Кимон, не стратег Эфиальт и не я сделаем это. Если вы признаете Кимона виновным, значит то, как он служит Афинам, вам не нравится. Это ваше право как свободных людей. Судить. Как обвинители, мы тогда потребуем его смерти или изгнания за эти проступки, если их признают таковыми.
Все неотрывно глядели на него, словно Перикл сам себя сжигал на костре и они следили, как он горит. Ему хотелось улыбнуться, но он научился у своего отца суровости, а потому лишь кивнул и поднял третий палец, прижав мизинец большим:
– Последнее. Обвинение в том, что Кимон забрал себе бо́льшую часть золота персов с Кипра, из лагеря у Эвримедонта. Не важно, сколько его людей вернулись домой с полными золота кошельками или с новой одеждой! Архонт может позволить себе большее. Я выслушал тех, кто говорит: Кимон не носит золота, он живет как спартанец. И других, которые считают: он устранил угрозу, что персы в третий раз разграбят и сожгут Афины. Нам известно, что Кимон внес много денег в городскую казну, но кому знать, сколько он удержал? Его люди принесли в город серьги и золото, тратили деньги, как персы. О, Кимон может жить просто, но его семье принадлежат земли, которые сдаются в аренду. Его родные заплатили штраф, который помог нам построить флот! То есть они богаты. Золото не подвержено тлению, а вот люди… Я говорю о том, что богатство стремится к богатству, так было всегда.