Конн Иггульден – Право крови (страница 73)

Фоконберг не ответил. Его владения располагались к северу от Йорка, но даже он нынче пострадал от поджогов амбаров и убийства местного судьи, хотя, казалось бы, эти места достаточно далеки от городов и бунтов. Каждый месяц приносил все более прискорбные известия, а огонь, похоже, по-прежнему распространялся. Дядя считал, что у племянника есть всего один выход, но чувствовал, что до этого ему, старику, не дожить. В желудке у него словно существовал какой-то своей тайной жизнью некий пузырь со всякой гнусностью, который, как спрут, питался его жизненными соками. Такие штуки он иной раз наблюдал при забое скота: ему приносили их, как диковины. Но что бы это ни было, от него стыла кровь и уходила жизненная сила. Самые большие жилы в теле потемнели от его ядов, и перебороть их уже не удастся. Остается лишь надеяться, что Уорику удастся оберечь семью. Сложно было умолчать о том, как ему следовало бы поступить.

– Так каковы были твои истинные чаяния, Ричард? – спросил старик. – Я ведь и сам принимал участие в продумывании замысла, но тогда разговоры шли единственно о том, как заманить Эдуарда на север с небольшой кучкой людей или как тебе отправиться во Францию с его братом и твоей дочерью. Ты был занят продумыванием сотен мелочей, но мы не особо задумывались над тем, что последует дальше.

– А не мешало бы, ох, не мешало, – кивнул Уорик со вздохом. – Я сам был так разгневан, что думал лишь о том, как показать Эдуарду, насколько несправедливо он обращается с самыми верными из своих людей. Я все еще видел в нем мальчика, которого помогал натаскивать в Кале. Не короля, дядя, нет. Из всех в стране я был единственным, кто не разбирался в сути происходящего. Тем, кто по слепоте своей недопонимает.

Фоконберг пожал костлявыми плечами.

– Ты был не один. Так же, насколько мне помнится, рассуждали и твои братья.

– Мы все видели в нем своенравного мальчугана, хотя я бок о бок сражался с ним при Таутоне. Мы видели человека, а не короля. Но, во всяком случае, решение было моим. Я мог бы сказать Джону и Джорджу терпеть и помалкивать.

– Джону? Хм… В нем столько гнева, что, думается мне, он так или иначе вышел бы наружу. И на сегодня его вполне могли бы повесить или лишить головы за какое-нибудь опрометчивое деяние.

Уорик снова вздохнул, протягивая руку к кувшину вина, которое разлил по двум чашам.

– Ты вино-то в себе удержишь? – спросил он.

– Если принесешь мое свинское корыто, попробую, – ответил Фоконберг.

Пряча отвращение, Ричард опорожнил чашу с рвотой в ведро отбросов и подал дяде вместе с чашей кларета. Фоконберг с кривой ухмылкой поднял свое вино в тосте.

– Да узрим мы это всего единожды! – произнес он и отпил, чмокнув губами. – Я считаю, что к нынешней смуте в стране причастна семейка его жены. Многие из бед оплачены из ее кошелька, Ричард. Взять тех же Возжигателей, чтоб им ни дна, ни покрышки! Готов поспорить, это ее мошна стоит за поджогом каждого амбара и дома, объятого пламенем.

– Я тут думал, не предложить ли трон Кларенсу. Тебе я, дядя, говорю это, зная, что мои слова ты унесешь с собой в могилу. Но для того, чтобы это сделать, мне пришлось бы умертвить Эдуарда, а не держать под замком. Хотя я не уверен даже, что еще долго смогу его удерживать. Столько призывов к его освобождению… А если он возьмет и сбежит?

Уорик умолк, представляя себе этого здоровенного волка в ярости и на воле. Он невольно передернул плечами.

– Он ведь действительно король, дядя. Вот что страннее всего. Теперь я это вижу, и меня охватывает страх за ошибку его пленения. Единственное, чего я хочу, – это изыскать способ посадить его обратно на трон так, чтобы не произошло мгновенного уничтожения и конфискации каждого невиллского дома.

– Это имело бы смысл до того, как Джон казнил отца и брата королевы, – сказал Фоконберг и исказился лицом. Кадык на его тощей шее заходил ходуном, и он прямо на глазах у племянника поднес рвотную чашу ко рту, исплюнув туда красную струю вина. Ричард предпочел отвернуться, чтобы не наблюдать дискомфорт старика. Он дождался, когда кряхтенье закончится, и лишь тогда посмотрел на бледное лицо дяди, рукавом отирающего испарину со лба.

– Вид не очень приятный, – сипло прошептал тот. – Раз мне все равно умирать, то может, лучше взять топор и рубануть по королевской шее, в качестве последнего деяния? Тогда всю вину ты сможешь свалить на меня и восстановить честь уже с Кларенсом.

– И увидеть наше имя втоптанным в грязь? – спросил Уорик. – Нет, дядя. Он сказал мне, что на убийство я не пойду, – и был, в общем-то, прав. Убить его означало бы совершить затем еще одно убийство, а за ним – еще, и так целую дюжину. Так глубоко в кровь я забредать не буду. Нет. Тем более что мы просто не выстоим перед пожаром, который вспыхнет со смертью Эдуарда!

– Больше никого нет, – заметил Фоконберг крепнущим голосом. – Да и из королевских братьев никто не станет доверять человеку, убившему Эдуарда. Возвысив Кларенса или Глостера, ты тем самым положишь собственную голову на плаху. Нет, с королем ты должен замириться. Это единственное, что остается.

– Ты полагаешь, я об этом не думал? Думал, еще как! Ты его там не видел, дядя. Он обезумел от ярости. Три месяца в неволе, а уже дважды вышибал дверь и прибил одного из караульных. Мне пришлось распоряжаться насчет укрепления притолоки, а он в это время кидался на обнаженные мечи, провоцируя на смертоубийство. А в другой день он, бывает, сидит, кушает и спокойно разъясняет мне, что и как делать в королевстве. Он в тоске, зол и одержим местью, а ты надеешься на мое с ним замирение? Я бы и хотел, да не получится.

– Если б двое Вудвиллов не были мертвы, я бы сказал, что да, его можно выпустить. Лично я ни разу не слышал, чтобы Эдуард нарушал клятву. В нем есть принципиальность – от отца, а может, от тебя, не знаю. Ты вот все твердишь, что он больше не мальчик, которого ты знал, что он король. Ну так и упирай на это! Заставь Эдуарда подписать амнистию за все твои противозаконные действия, соблюсти закон и забыть о всяком возмездии. Поклясться своей бессмертной душой, жизнями своих детей, чем угодно, о чем ты попросишь!

– Ты думаешь, я могу довериться его слову? В самом деле? – спросил Уорик, не скрывая напряженного отчаяния на своем лице.

– Думаю, что весь остальной мир может полыхать в огне, а ты и тогда сможешь положиться на его слово.

– Остальной мир уже и без того полыхает, – невесело усмехнулся племянник. – А как быть с титулом Джона?

Фоконберг качнул головой:

– Так далеко я заходить не стал бы, Ричард. Это был подарок Эдуарда, взятый назад. Если ты измыслишь какой-нибудь другой способ, я с восторгом с ним ознакомлюсь – надеюсь, прежде, чем моя боль усилится до невыносимости и я перестану сознавать себя.

– Прости, дядя, – потупился Уорик, сдаваясь. – Ладно, быть посему. Эдуард в самом деле король. Я добьюсь, чтобы он подписал амнистию и прощение. Он уже не тот сердитый мальчик, которого я знал, уже нет. И мне придется поверить его обетам. Иного выбора для меня просто не существует.

32

Перед массивным воротами родового замка Уорик натянул поводья. Он поднял над головой пику с флажком, на котором был изображен фамильный герб: медведь и древесный ствол с цепью. В тумане мелкого дождя еще сильнее, до самых костей пробирала холодная сырость, и вместе с тем снижалось и настроение, которое и так-то было не ахти. Отсюда всего три дня пути до Лондона, а ощущение такое, будто находишься в каких-то запредельно далеких краях. Унылый день посреди Англии, гаснущий в сгущающихся тоскливых сумерках… Собственно, все, как и ожидалось.

Хорошо хоть, Возжигатели еще не протянули сюда свои щупальца. Когда нападения своим числом и жестокостью выросли до предела, Ричард Уорик велел запереть свою главную твердыню и перейти на осадное положение, с обходами и сменами караулов. Никто не входил в замок и не выходил из него, а связи с местными сошли на нет. Последовала четкая команда: всем, кто приближается к стенам, будь то мужчины или женщины, показать со стен арбалеты, а по тем, кто не отходит, стрелять без колебания.

Это, разумеется, обернулось тем, что оживились местные браконьеры, бессовестно выбивая в графских лесах оленей и куропаток, но ничего не поделаешь. Когда страна так близка к полному хаосу и мятежу, а в глаза бьет зарево пожара, остается одно: пресекать хотя бы подлые слушки, что именно здесь в плену томится король Эдуард.

На ближние окрестности пустыми и хищными глазами взирали с высоких башен часовые. Кто-то из них должен был заметить сейчас Уорика с его сигналом. Флажок на пике виднелся еще довольно сносно. Когда начали затекать руки, Ричард прекратил махать в ожидании, когда арбалетчики позовут сержанта (решение ответственное: открыть при осадном положении главные ворота). Ждать пришлось долго, а постылый дождь все набирал силу, пробирая уже и коня: тот знобко вздрагивал, а его шеища и бока шли пупырышками. Когда меж створок ворот наконец прорезался зыбкий зазор света, у Уорика занемели губы, и узнавшим его на въезде дежурным, взявшим на караул, он едва кивнул. Слышно было, как за спиной у него опустилась и лязгнула, входя в пазы, подъемная решетка. Ричард не без труда спешился и, стряхнув с лица и волос сеево дождевых брызг, повел коня в поводу через «убойный проход» – дорожку шагов в сорок, не больше, но с карнизами, уступами и проходными дорожками со всех сторон, где могли дежурить лучники. Дойдя до ее конца, он на секунду прикрыл глаза, втягивая ноздрями запах сырого камня, плесени и холода. Минута – и замок снова отрезал себя от внешнего мира. С текущей вблизи рекой здесь был нескончаемый запас чистой воды, а запасов солонины и зерна должно было хватить на несколько лет. Мир со всеми его напастями и горем остался за стенами. Краснели огни факелов, длинно отражаясь в воде рва.