Конн Иггульден – Право крови (страница 41)

Поспевающему сзади Уорику оставалось лишь смотреть, как его король выверенно и неутомимо пробирается вперед. Было в нем что-то необузданно-дикое, что-то от льва или волка. У Ричарда все напряжение уходило на то, чтобы не отставать. Тягаться силой с королем никто, судя по всему, больше не отваживался, и теперь Уорик и сам уже не держал сомнений в том, что Эдуард достоин монаршего звания. Родословная за ним что надо, а на поле боя он истинный Голиаф. Уже на меньшем созидались империи.

В отличие от графа Уорика, что, выбиваясь из сил, шел следом, новый король буквально скользил по взбитой в месиво земле, выискивая глазами любого, кто осмелится встать против него. Но таких больше не встречалось. Перед могучим воином в надраенных, заляпанных грязью и забрызганных кровью доспехах люди пятились и раздавались в стороны, словно тот источал нестерпимый жар. Он же смеялся над тем, как они оступаются и падают, и с кровожадным хохотом стучал мечом себе по щиту, от чего его противники испуганно стремились отодвинуться подальше.

Уорик дернулся при упреждающем гудении рогов откуда-то слева. Из-под шлема звук воспринимался невнятно, и, двигаясь полубоком за Эдуардом, граф ворочал головой туда-сюда, попутно оберегая фланг от тех, кто может невзначай наброситься на них. Так и вышло: какой-то молодой крестьянин в коже и шерсти налетел со взмахом тесака, пытаясь обрушить внезапный удар на Эдуарда. Но Ричард бдительно рубанул клинком, раздробив ударом кость, отчего рука неприятеля повисла на нитке сухожилий. Крестьянин с воплем упал, хватая себя за отрубленную конечность. Его вопли оборвал еще один удар, но рога при этом гудеть не переставали.

Уорик прищурился вдаль, выискивая источник звука. Центральный квадрат Эдуарда вклинился глубоко в силы Ланкастера, напоминая теперь широкий, притупленный наконечник копья. Каждый шаг давался ценой большого усилия, но они уже вклинились в позиции врага как минимум на несколько сотен ярдов. Неизвестно, каково сейчас приходилось дяде, держащему левое крыло, однако пыл и напор короля определенно двигали центр, и около восьми тысяч человек подпитывались стойкостью и решимостью от своего правителя, ревущего впереди что-то дерзкое.

Где-то слева различался конский топот и ржание, хотя всадников там быть не могло. Не должно было быть. Ричард сухо сглотнул – в горле першило так, что едва получалось подать голос.

– Твое Величество… Эдуард! Левое крыло!

Где-то там сейчас держатся дядя Фоконберг и брат Джон, хотя от них ничего не слышно с самого утра, начавшегося с того обстрела. Застилающий глаза снег опостылел окончательно – пожалуй, еще больше, чем холод, от которого сильнее болят раны, а закоченелым рукам труднее удерживать рукоять меча.

Эдуард повернулся и посмотрел в ту сторону, куда указывала боевая перчатка Уорика. Поджав губы, молодой король огляделся с холодным расчетом, прикидывая, какой выделки люди держат там фланг.

– Там из леса какие-то конники! – прокричал он графу.

Оттуда все грозней и поспешней близился гул, растекаясь железным треском ударов и криками боли, разносящимися по полю битвы глухими раскатами. Сотни людей повернулись поглядеть, что там происходит, и за секундное отвлечение поплатились жизнями.

– Сколько их? – крикнул в ответ Уорик.

Надо же было уделать такую глупость: в порыве истовости прикончить своего коня, от которого, кроме пользы, ничего не было.

– Слишком много, – процедил Эдуард и, приложив ко рту сведенные ладони, рявкнул: – Коня моего сюда!

Двум передним рядам он дал пройти мимо себя и снова влился в третий, ожидая, когда приведут его громадного жеребца, способного держать вес хозяина в доспехах. Сообразив, что затевает Эдуард, Ричард отрядил своих посыльных к четырем ближним капитанам: передать, что король срочно требует их помощи и присутствия возле себя. Те начали спешно смыкаться по бокам от Эдуарда.

– Прижимайся к моему центру, Уорик! – прокричал тот. – Это мои лучшие люди, они не подведут!

К удивлению графа, король широко улыбался, упиваясь каким-то темным восторгом. Доспехи ему окончательно покрыла корка из грязи и крови, королевские львы на сюркоте багровели под красными пятнами. Тем не менее чувствовалось, что во всей своей юности, горе и гневе Эдуард в эти минуты испытывал незамутненную радость. Не секрет, что поле боя способно сломить человека. Но кое-кого оно, наоборот, создает – тех, кто открывает для себя место, где становятся годны его сила, опыт и быстрые руки, а прочие беспокойства сходят на нет и перестают отвлекать.

Восторг Эдуарда проявлялся в его залихватском взгляде и необузданности. Он пихнул колено в руки рыцаря, что подвел его коня, и с легкостью сел в седло, в мгновение ока став из пешего конным, отчего его сила и мощь, казалось, утроились. Жеребец нежданно взыграл копытами, чуть не лягнув ими шедшего сзади латника.

– Смыкайся к центру! – крикнул Эдуард во всеуслышание, хотя смотрел он при этом на Уорика. – Эти ланкастерцы – просто детвора! Им не устоять!

Он наискось пустил своего коня через квадрат, как бушпритом раздвигая ряды, которые останавливались и криками приветствовали своего короля. Рыцари вокруг него образовали подобие фаланги, высоко держа знамена с лилией Йорков. С четырьмя капитанами по бокам к фаланге жались сотни, с безумным восторгом спеша вслед за монархом и его боевым скакуном. Они направлялись к сумятице боя на левом фланге, чтобы дать ответ какой-то там силе, явившейся из-под прикрытия деревьев.

Рукоятью меча Фоконберг едва успел отклонить косой удар копья – от неожиданности он даже ругнулся. Удивительно, как перелесок по левую руку мог вмещать в себя такую прорву всадников, что сейчас устремились на его крыло! Левые ряды они застигли почти врасплох, за наблюдением сечи, что разворачивалась впереди. В каких-нибудь сорока ярдах от места, где стоял сам Фоконберг, рубились его передовые ряды – сминали и сминались, пускали кровь и истекали ею сами под командный рев капитанов и сержантов с обеих сторон («Дружней!», «Навались!»), продираясь и отступая, продираясь и отступая подобно волнам морского прибоя, штурмующим берег. Каждый шаг давался неимоверным усилием. Ряды качались туда и обратно, багрянясь своей и чужой кровью. Внезапный крен в сторону неприятеля вкупе со стойким натиском обеспечивали Фоконбергу некоторое продвижение, но цена была высока. Левый фланг в войске обычно самый слабый и в схватку втягивается последним. А тут, помимо снега, сам масштаб битвы переписывал правила. Будь сейчас на месте правое крыло Норфолка, оно бы при поддержке центра с Эдуардом и Уориком вступило в бой первым, а уж затем, и то по мере надобности, в бой ввязалось бы левое крыло Уильяма. Между тем битва разворачивалась во всей своей обширности – такой, что центр и левый фланг оказались задействованы почти одновременно – а правофланговый Норфолк из-за снега куда-то запропастился.

Все больше и больше людей, повинуясь приказу, подавались вперед, где они рубились до изнеможения, а затем падали, после чего туда приходилось подсылать новых. Фоконберг дрейфовал вдоль второго и третьего рядов, приказывая двум сержантам посылать свежих вперед, а вымотанных – назад для минутной передышки, покуда жизнь из них не вырвана окончательно. Судя по всему, фланг противостоял наиболее сильному крылу Ланкастера: в какой-нибудь сотне ярдов виднелись стяги Сомерсета.

Перевеса не было ни на чьей стороне, и тут из перелеска грянула засада: две-три сотни тяжелых всадников, скрывавшихся в деревьях для атаки на фланг. К тому моменту, как их разглядели из-за снега, они, держа длинные копья наперевес, уже набрали полный галоп. Секунды растущего громового гула, суматошного мелькания – и вот уже целые ряды качнулись назад. Все равно что мальчик испуганно отпрянул с дороги у бешеного пса.

Конница на скаку врезалась в неспешные шеренги, терпеливо ждущие своей очереди вступления в битву – и тут их в секунду опрокинули и смяли кованые рыцари, безжалостно давя и на скаку пронзая длиннющими копьями. Лопаясь от нагрузки, они своими щепками еще и ранили других. Фланг дрогнул и начал прогибаться, съеживаясь под броском. Весь левый квадрат как будто запнулся, сбиваясь с размеренного шага до полной остановки, и лишь наружные по инерции продолжали бездумно куда-то лезть. Кое-кто пытался выстроить в ряд пики, как учили на упражнениях против конницы, но таких было слишком мало. Фоконберг, теряя от волнения голос, выкрикивал приказы подкрепить ряды, подпереть их копейщиками, перестроиться в движении. Квадрат пятился, оставляя впереди себя вопящих раненых и остывающих мертвых.

Стянув боевую перчатку, Уильям отер с лица пот. Подлинный враг, как и всегда, – это паника. Две сотни всадников не могут уничтожить армию или даже ее фланг – во всяком случае, когда он насчитывает восемь тысяч. Но пока всадники беспрепятственно убивают безответных, ряды будут пятиться от них в ожидании, чтобы на эту угрозу ответил кто-нибудь со стороны.

Вот кто-то, метнув пику, словно дротик, сшиб с седла всадника и набросился было на лежащую ничком фигуру, но его втоптали обратно в ряды товарищи того всадника, а затем вынули мечи и принялись рубить внавес. В ярости и отчаянии Фоконберг погнал мальчишку-посыльного в тыл, где сейчас топтались лучники. В сущности, покончить с напастью можно несколькими сотнями стрел. Их запас израсходован несколько часов назад, но может, хоть сколько-нибудь осталось? А впрочем, надежда наверняка зряшная…