Конн Иггульден – Нерон (страница 3)

Гней принадлежал к тому сословию, представители которого могли позволить себе в Риме все, но лишь до того момента, когда им предъявят обвинения. Иногда было достаточно одного-единственного приговора. Если Гнея схватят, он навсегда распрощается со свободой. Подумав об этом, он начал изрыгать проклятия, всем до последнего грозил вечными муками, орал, надрывая горло. Крик лишил его остатков самообладания. Он завыл, глядя, как перед ним вырастает Великий город.

От лошадей валил пар. Гней заметил, что одна сбилась с шага, и пришел в ярость. Захромала на ровной дороге. Ну конечно! Он виноват, он вечно во всем виноват! Гней представил, что сказала бы Агриппина, если бы услышала о таком его безрассудстве. Она всегда говорила ему, что следует подумать, прежде чем предпринять следующий шаг. Как будто он мог предвидеть, что принесет день грядущий.

Копыта лошадей били по брусчатке, как удары мечей в ходе битвы. Квадрига замедлилась. Гней ощерился. Что бы там она ни говорила, он не глупец. Боги, как же круто с ним обошлась судьба! Он ведь никогда не хотел жениться. Зачем жениться, если любая, какую только пожелаешь, готова принять тебя в своей постели? Женщин сводили с ума его светлые волосы и широкие плечи – и, замужем или нет, они нашептывали ему обещания таких наслаждений, от которых сам сатир бы зарделся.

Но мать настояла. Гней вспомнил, как сильно его старушка хотела внука и потому устроила этот союз с девочкой из достойного рода. Ну как же! Его драгоценная жена – праправнучка самого Августа.

Гней тряхнул головой, чтобы избавиться от заливавших глаза струй дождя. Он-то ожидал, что эта девочка родит ему пару сыновей и дочь, которая будет присматривать за ним в старости. Но нет, Агриппина ворвалась в его жизнь, словно какой-то озлобленный хорек, вся – острые когти и ярость.

Когда-то давно, когда Гней был еще мальчишкой, он пытался приручить лисенка. Рабы в поместье его родителей нашли лисью нору и убили мать-лису. Они убивали помет лопатами, но Гней успел схватить и спасти одно маленькое существо. Он тогда думал, что лисы похожи на собак, а значит, зверушку можно приручить, главное – хорошо кормить и научить командам.

Гней даже поморщился, когда вспомнил тот случай из детства.

Лисенок откусил ему кончик пальца и оставил на память шрам от локтя до кисти.

Агриппина была подобна лисенку – такая красивая и опасная, с блестящей шерсткой… Но стоило заглянуть в ее темные глаза, становилось не по себе. Гней никогда не знал, что у нее на уме.

Ливень унялся и перешел в моросящий дождь. Промежутки между вспышками молний и раскатами грома увеличились, а значит, гроза удалялась. Гней поблагодарил за это богов и особенно был им признателен, когда увидел очередь к воротам, – вымокшие до нитки люди ожидали позволения войти в город.

Кто-то в толпе замахал ему и крикнул, чтобы он сбавил ход колесницы. Гней только рассмеялся, и тот глупец был вынужден отскочить в сторону.

Римлянин, идущий навстречу смерти, не подчиняется правилам. Эта мысль, хоть он и сам такого не ожидал, вызвала у Гнея улыбку. Он – Гней Домиций Агенобарб! Он был Барбо на скачках. Эти люди когда-то с благоговением произносили его имя.

Гней пригладил рукой мокрые волосы.

На пути колесницы появился ребенок. Гней даже успел оценить его жалкие отрепья. Услышал, как взвизгнула женщина. Увидел, как она протянула руки к ребенку… В этот момент она напомнила ему Агриппину.

И Гней сделал свой выбор – не придержал колесницу.

Копыта убили ребенка еще до того, как колесо отбросило с пути маленькое тело, словно какие-то перекрученные лохмотья. Гней, услышав женские вопли, стиснул челюсти. Он устал от боли и горечи, от глупцов, которые ленятся присматривать за своими детьми в ситуациях, когда им может грозить опасность.

Гней сошел с колесницы у самых городских ворот – всадник не обязан ожидать в очереди со всеми этими чумазыми фермерами и посыльными. Он кивнул стражнику. Преторианец посмотрел на рыдающую над телом погибшего сына женщину, которая указывала на колесницу Гнея, и перевел на него взгляд. Гней пожал плечами – инцидент с мальчиком не имел значения.

– Я – Гней Домиций Агенобарб. Префект Сеян послал за мной.

Вокруг мертвого ребенка начала собираться толпа. Люди оборачивались на Гнея и потрясали кулаками.

– Тогда господину лучше проехать в город, – сказал преторианец. – Они своими воплями распаляют друг друга, совсем как дети, так и до беспорядков недалеко.

Гней усмехнулся. На него снизошло умиротворение, он был готов достойно принять удар судьбы. В конце концов, он дома и среди своих.

2

Тиберий смотрел сквозь тонкие железные прутья, просунув пальцы в решетку. Пламя в расставленных по кругу жаровнях подсвечивало изображения Юпитера у него над головой. В этот час в храмах Аркса было тихо. После грозы город казался безмятежным, но Тиберий, глядя на форум, понимал, что это впечатление обманчиво. С такой высоты он не мог услышать ни голоса жителей Рима, ни звуки шагов, ни рокот колес повозок, но все же там, внизу, были люди – работали, спали, совокуплялись, ели или даже убивали друг друга.

Он улыбнулся. В бескрайней тьме под Арксом разлились добро и зло, но он вознесся выше всего и всех. И это было для него главной ценностью абсолютной власти, империума.

Тиберий взглянул через плечо на того, кто, закованный в цепи, стоял на коленях с покорно склоненной головой, ожидая его слов.

– Знаешь ли ты, Сеян, почему мы называем этот холм Капитолийским?

Император повернулся к окну спиной и, прижав ко рту шелковую подушечку, вдохнул ее запах. Сложенная в несколько слоев ткань была пропитана смесью из розового масла и мирра. Всего за год его дыхание стало неприятным, как скисшее молоко, – верный признак старения или гниющего изнутри организма. Тиберий не выносил запаха разложения. Чтобы избавиться от него, он то и дело вдыхал ароматы шелковой подушечки, так же как некоторые отпивают из кубка мелкими глотками хорошее вино. От таких «глотков» у него слегка блестели губы и кожа вокруг рта.

Стоявший перед ним на коленях мужчина ответил не сразу. Он все еще гадал: есть ли способ избежать кары и остаться в живых?

Тиберий упивался моментом. Он вспомнил Капри, и эти воспоминания обострили его восприятие происходящего. Надежда, всегда такая хрупкая и трепетная, исполнена отчаяния и свойственна как мужчинам, так и женщинам, как свободным римлянам, так и рабам. До самого последнего мгновения. И даже когда оно наступало, все лелеяли надежду, что удастся спастись, что император смягчится.

Порой Тиберию казалось, что это и есть самое большое наслаждение: пробудить надежду, наблюдать за тем, как она, благодаря его намекам и уловкам, разгорается все сильнее, а потом взять и погасить ее. В такие минуты он всегда старался подойти к обреченным как можно ближе и заглянуть им в глаза. Ему было интересно: они умирают, не расставшись с надеждой, или перед смертью отпускают это крылатое создание, которое он вызвал к жизни? И, видят боги, он в такие моменты любил каждого из обреченных, в этих их детских проявлениях. Даже Сеяна…

– Ну же, Сеян, ты пока еще не лишился языка. Разве между нами не может быть согласия? Неужели ты хочешь, чтобы я осудил тебя?

Сеян поднял на него взгляд, и старое сердце императора дрогнуло от возбуждения. Вот она – отчаянная, вопреки разуму и опыту, надежда.

Тиберий знал, что Сеян заговорит, еще до того как узник пошевелился и цепи звякнули о мраморный пол. В горле у императора запершило, но он, продолжая наблюдать за жертвой, сглотнул и сумел совладать с приступом кашля. Если бы закашлялся, удовольствие было бы испорчено.

Злой на собственную слабость, Тиберий вытер губы и почувствовал запах крови. У него кровоточили десны, и он уже давно привык к этому неприятному привкусу во рту. Но сегодня вечером он ощутил еще и эту мерзкую вонь.

Кровь что, всегда так пахнет?

Император представил, что все люди наполнены гнилостной жижей, и от этого образа его едва не стошнило…

Сеян наконец заговорил, и Тиберий, испытав облегчение, прикрыл глаза.

Голос узника был сиплым, но не утратил своей силы, и при его звуке по коже императора пробежала приятная дрожь, словно кошка лизнула шершавым языком.

– Мне доводилось слышать это имя, – сказал Сеян. – Капитолин[3] был консулом… или трибуном? Он стоял на страже Великого города.

– Все так! Ты незаурядный муж, Сеян, я всегда это говорил. Да, так и было целую вечность назад, когда Рим еще был подобен появившемуся из утробы матери окровавленному младенцу. А знал ли ты, что этот человек получил прозвище в честь холма? Капитолин родился в одном из домов на этом холме, название которому изначально дали наши предки. Закладывая первые фундаменты для храмов и святилищ, они обнаружили каменную голову[4]. – Тиберий задумчиво улыбнулся. – Какой забытый ныне древний народ оставил ее здесь? Капитолин был героем Республики, и его любили люди, которых он защищал. Да вот беда, он зашел слишком далеко… и в итоге, Сеян, его дом разрушили, не оставив камня на камне, а на том месте, всего в сорока шагах отсюда, возвели храм Юноны. И теперь там никто не вспоминает его имени. Разве не странно? Имя остается бессмертным, а память о человеке, который его носил, исчезает, слово развеянная ветром пыль.