Конн Иггульден – Лев (страница 68)

Вот так. Пусть теперь подумает. Эфиальт принял надменное выражение, с которым и встретил пристальный взгляд Кимона.

– Это угроза, стратег?

– Вовсе нет. Если только ты не отказываешь собранию в его правах. Мы вернемся в Афины, и народ разберется, кому воздавать почести, а кому выносить порицание. Так ведь уже было после Саламина? Будет проведено расследование, будут вызваны свидетели, которые расскажут все, что они видели. Полагаю, некоторых удивит, что ты освободил пленных, но это может подождать. Ничего еще не закончилось.

Эфиальт заставил себя добавить позитивную ноту, внезапно осознав, что прямо сейчас было бы лучше, если бы Кимон не принимал его за врага. Армии теряют людей каждый день – на море и на суше. Ранения ведут к лихорадке и смерти, не говоря уже о дезертирстве и боях, так что у человека на войне есть сотня возможностей не вернуться домой. Именно так Эфиальт справился бы с ситуацией, если бы они с Кимоном поменялись местами. Он уже подозревал, что с этого момента придется вести себя осторожнее и, конечно, держать рядом с собой Аттикоса. Из-за него не нужно было беспокоиться. Аттикос понимал, что ему лучше оставаться рядом со стратегом.

Кимон как-то странно посмотрел на Эфиальта и уже начал отвечать, но увидел приближающихся Перикла и Эпикла и, позабыв об Эфиальте, повернулся к ним. Оба выглядели до крайности измученными, особенно Эпикл, который едва держался на ногах и чуть ли не засыпал на ходу. Будучи самым старшим из всей компании, он все же нашел силы, чтобы бросить на Аттикоса сердитый взгляд.

– Опять ты? – буркнул Эпикл.

Аттикос, довольный тем, что его знают и боятся, подмигнул ему:

– Как театр? Все перестроено?

Эпикл скривился, как будто попробовал что-то отвратительное, но отвечать не стал и отвернулся.

Перикл тоже заметил Аттикоса, и улыбка на его лице сменилась неприязненной гримасой.

Эфиальт покачал головой.

– Мы ведь победили, – громко сказал он. – Почему же так много сердитых лиц? Уверяю вас, выступая перед собранием, я обо всех отзовусь хорошо.

Он улыбнулся, довольный своей сообразительностью. Кимон и Перикл переглянулись и согласно кивнули.

– Сколько у нас кораблей на плаву? – спросил Кимон.

– Мы потеряли около дюжины, которые невозможно восстановить. Еще двадцать можно привести в порядок в хорошем порту. Их стоит подлатать и отбуксировать домой. Так говорит Анаксагор, а он в этих вещах разбирается, и я ему верю. Если удастся разместить экипажи на исправных кораблях и если нам повезет с погодой, то мы сумеем доставить их домой. Все, что надо, это пара человек на рулях и впередсмотрящий. Чем легче, тем лучше, я думаю.

– Хорошо. Это больше, чем я надеялся. Сейчас недостаточно светло, чтобы начинать посадку. Передай мой приказ – разбить лагерь. Еды у нас мало, но есть река, можно умыться. Дел хватит до утра, а утром будем собираться.

– Подожди… разве мы не продолжим? – перебил его Эфиальт. – Половина их армии убегает отсюда. Ты собираешься их отпустить?

Кимон стиснул зубы, но ответил осторожно, понимая, что его слова могут быть повторены перед афинским собранием.

– Мы сожгли их флот и разбили их армию, но у меня нет ни людей, ни припасов для похода вглубь персидской территории. Моя задача состояла в том, чтобы сломить, сжечь и уничтожить силу, которую они собрали в этом месте. Цель достигнута. Ни собрание, ни Делосский союз не давали мне приказ о вторжении в империю.

– Тем не менее мне представляется неразумным отказываться от преимущества, которое дает нам эта позиция, – увлеченно продолжил Эфиальт. – Почему бы не задержаться хотя бы на день и не пройти немного дальше? Кто знает, что нас там ждет?

– Можешь попробовать, стратег, – холодно ответил Кимон. – Но я больше не рискну ни одной жизнью без веской причины. И как наварх флота приказываю выйти в море. И вот что еще, стратег Эфиальт. Я заменю команду на твоем корабле. Твои плохо обучены и недисциплинированны. Ты отстаешь при каждом маневре.

– Однако именно я возглавил высадку, – напомнил Эфиальт.

Аттикос снова фыркнул.

– И был наголову разбит, – сказал Перикл.

Эфиальт посмотрел на него. Да, конечно, Перикл поддерживает Кимона. Они же все свои. Все друг за друга. Так же и Кимон освободил македонского царя да еще и подмигнул ему, и улыбнулся. Вот как устроен их мир.

– Я считаю, что, несмотря на подавляющее превосходство врага, моя команда показала себя хорошо, – сказал Эфиальт. – Я бы предпочел, чтобы мои люди остались со мной. Если их у меня отберут, это будет против моей воли, и я буду вынужден по возвращении домой подать жалобу. В дополнение к остальным моим показаниям.

Приняв задумчивый вид, он поскреб ногтем нижнюю губу и прибавил:

– Мне вот интересно… Надеюсь, это неправда. Это ведь не из-за того, что тебя покинуло самообладание? Возможно…

Кимон, не ожидавший такого выпада со стороны стратега, усмехнулся, хотя ничего даже отдаленно похожего на смех в этом звуке не было. Перикл услышал в нем боль.

– Мой отец сражался при Марафоне и в стремлении наказать персов получил рану, которая его убила. Я сражался при Саламине и видел, что людей там утонуло больше, чем выжило. Вот сколько, Эфиальт! Они барахтались там вместе. Персы. Греки. Я был на Кипре, когда он стал нашим. Я был навархом флота. Эта река, Эвримедонт, вода в ней красная и черная – от угля и пепла. Нет, мы закончили здесь. Иди куда хочешь, а я сегодня достаточно насмотрелся на смерть.

Эфиальт молчал. Он видел перед собой настоящее, открытое чувство и ненавидел Кимона в этот момент. Ему требовалось подтверждение своего представления об эвпатридах как о людях неглубоких, слабых и изнеженных. Не таких. Он попытался найти что-то еще, чем можно было бы уязвить благородного сына Афин.

– Когда ты отпустил царя Македонии после сражения, я и подумать не мог, что ты уведешь армию и флот в самый момент нашего триумфа. Он что-то предложил тебе, архонт Кимон? Ты разговаривал с ним, когда я подошел. Что обещал тебе этот царь и союзник персов?

– Ах ты неблагодарный сучий сын! – прорычал Эпикл и уже начал вытаскивать меч.

Аттикос потянулся за своим. Понимая, что они в меньшинстве, Эфиальт схватил его за руку:

– Мы здесь все свои, и в насилии нет нужды.

Он улыбнулся, и, хотя закончить разговор собирался не так, все сложилось как надо. Кимон попался, в этом он был уверен. Никакие защитники его уже не спасут, как не спасли и его отца.

– По возвращении домой, – продолжил Эфиальт, – я сочту своим долгом призвать к судебному разбирательству для определения правомерности или неправомерности тех действий, свидетелем которых я здесь был. Справедливость восторжествует там, а не здесь, на чужом поле.

Он не сомневался, что обвинения будет достаточно, как было и в случае с Павсанием в Спарте. Эфиальт видел, что и сам Кимон начинает это понимать. Из присутствующих он лучше всех знал, как низко может пасть герой-победитель. Кимон был на суде над своим отцом, привлеченным всего лишь за неудачное сражение. Собрание никогда не отличалось постоянством и предсказуемостью и наказывало человека за малейший намек на бесчестие. Если обвинителем выступит афинский стратег, с Кимоном будет покончено.

– Разбирательства потребую я, – внезапно сказал Перикл. – Когда-то мой отец выступил против его отца, а теперь это сделаю я.

– Что? – Такого поворота Эфиальт никак не ожидал.

Перикл пожал плечами.

– Это мое право как свободного афинянина. Ты затеял дело, но обвинение выдвину я.

– Но я думал…

– Мне жаль. Надо было так и сказать. Но теперь я уже не отступлю. Повторяю, у меня есть право. И я хочу, чтобы правосудие свершилось и чтобы оно было быстрым и суровым. Как хотел когда-то мой отец.

Кимон посмотрел на того, кто только что предал его. И Эфиальт, заметив этот взгляд, кивнул, подумав про себя, что эти двое похожи на петухов. Стоило лишь слегка подтолкнуть, и сыны знатных семейств набрасывались друг на друга, пускали в ход когти и дрались до крови. А то, что обвинение выдвинет Перикл, будет даже лучше. Правда, теперь и сам Перикл предстал в новом свете. Если он так безжалостен с тем, кого называл другом, за ним следует понаблюдать.

– А теперь пусть все займутся своими обязанностями, – сказал Кимон, ни на кого не глядя. – Позаботьтесь о раненых и соберите оружие и доспехи. Мы уходим отсюда завтра.

38

Разбуженный в темноте, царь Тасоса пошевелился и сел, услышав осторожное покашливание слуги. Уже всходило солнце, но спал он плохо и теперь зевал. Ночью он дважды вставал – справить малую нужду в горшок под кроватью. Спустив ноги с ложа, царь ощутил под пятками холодный пол.

– Господин, есть важные новости.

Гесиод, моргая, уставился на него, и слуга опустил голову.

Босые ноги царя напоминали высохшие деревяшки, обвислая кожа – сморщенные складки ткани. Когда-то они были сильными и крепкими, и он иногда удивлялся, когда, опустив голову, обнаруживал не то, что память сохранила с юных лет. Когда-то он перепрыгивал через стены, отыскивая врагов или – бывало и такое – их дочерей. Он и жену себе украл и принес домой на плече, когда ее отец и братья искали его по кустам. Гесиод потер глаза; сонная одурь понемногу рассеивалась. От него не укрылось тогда ни то, что она заранее оделась так, словно собралась в дорогу, ни то, что братья даже не приблизились в своих поисках к нужному месту. Вот были денечки. Память о них до сих пор поднимала настроение.