Конн Иггульден – Кровь богов (страница 8)

Он помолчал, прислушиваясь к ропоту недовольства, прошелестевшему над огромной толпой.

– Он не вырывал этих титулов силой из рук сената, из наших рук. Он даже не просил их, но они даровались ему, лились на него потоком, в благодарность за его службу Риму. Сегодня мы чтим его снова в вашем присутствии. Все вы свидетели чести Рима.

Один из центурионов неловко переступил с ноги на ногу, и Марк Антоний посмотрел вниз, а затем снова поднял глаза, встретившись взглядом с сотнями тех, кто стоял в толпе. В них он увидел злость и стыд, после чего кивнул, глубоко вдохнул и продолжил:

– По нашим законам, по нашей римской чести, мы дали клятву защищать Цезаря всей нашей мощью. Мы дали клятву, что те, кто не сможет его защитить, будут навеки прокляты.

Толпа застонала громче, словно все поняла, и Марк Антоний возвысил голос:

– О Юпитер и все боги, простите нас за нашу неудачу! Проявите милосердие к нам, не сдержавшим слова. Простите нам всем наши нарушенные клятвы.

Он посмотрел на тело своего друга. Потом его взгляд на мгновение метнулся к зданию сената. На ступенях стояли люди в белом, стояли и наблюдали за ним. Со ступеней открывался прекрасный вид и на тело, и на оратора, и Марк Антоний задался вопросом, наслаждаются ли они своим правом занимать столь выигрышные места. Также и в толпе многие обратили враждебные взгляды на стоявших перед зданием сената.

– Цезарь любил Рим. И Рим любил своего лучшего сына, но мы его не спасли, – продолжал Антоний. – Никто не будет мстить за его смерть, за все законы и за пустые обещания, не сумевшие удержать кинжалы. Закон – всего лишь желание людей, записанное и обретшее силу, без которой он – ничто.

Он выдержал паузу, чтобы дать им подумать, и толпа откликнулась, зашевелилась, сердца забились сильнее, кровь побежала быстрее. Они все ждали его слов. Еще один центурион взглянул на консула, и в этом взгляде читалось молчаливое предупреждение. Он попытался посмотреть в глаза Марку Антонию, но тот его проигнорировал.

– От вашего имени сенат объявил амнистию тем, кто называет себя Освободителями. От вашего имени закон должен выполняться. Тому порукой ваша честь. Это тоже священно, нерушимо, – провозгласил оратор.

Толпа зарычала, и Марк Антоний заколебался. Толпа могла сделать с ним и с центурионами, стоявшими вокруг возвышения, все, что угодно. Стоило ему перегнуть палку, чрезмерно распалить чувство вины или разозлить, и толпа проглотит его. Он шел по лезвию ножа, прекрасно отдавая себе отчет, на что способны разъяренные римляне. Вновь он посмотрел на сенаторов и увидел, что число их заметно уменьшилось, потому что они тоже прочувствовали настроения толпы и просчитали, на ком она может выместить свою злость. Марк Антоний улыбнулся, собравшись с духом и зная, что хотел бы от него Юлий. Он знал это с того самого момента, когда увидел Кассия и других заговорщиков, входящих в сенат с высоко поднятыми руками, чтобы показать всем, что на них кровь тирана. Он хотел, чтобы народ Рима осознал, что сделали эти люди. Чтобы увидел, что произошло.

Марк наклонился к центурионам и понизил голос, чтобы его услышал только тот, кто стоял ближе всех.

– Поднимись сюда. Встань рядом со мной.

Центуриона словно создали для подобных церемоний: ветеран не одной войны в безупречно начищенном доспехе. Тот ответил с неохотой: инстинкт самосохранения требовал не спускать глаз с толпы, подступившей очень уж близко.

– Консул… мой пост здесь… – начал он.

Антоний опустился на одно колено, и в его шепоте послышалась злость.

– Как ты и говоришь, я римский консул. Неужели Республика пала до такой степени, что даже римский офицер не исполняет приказ?

Центурион опустил голову, покраснев от стыда. Без единого слова он поднялся на возвышение, а другие центурионы чуть раздвинулись, чтобы закрыть образовавшуюся брешь.

Марк Антоний выпрямился во весь рост, так что его глаза оказались на уровне плюмажа центуриона. Посмотрел вниз.

– Под телом лежит восковая статуя, центурион. Достань ее. Подержи, чтобы все могли видеть.

У мужчины отпала челюсть. Он яростно замотал головой, потом все же ответил:

– Что? Какую ты затеял игру, консул? Пожалуйста, не надо. Закончи речь и позволь нам увести тебя.

– Как тебя зовут? – спросил Марк Антоний.

Центурион замялся. Прежде он сохранял анонимность, ничем не выделяясь среди таких же, как он. А тут вдруг его выдернули из общего ряда, и он понимал, что к добру это не приведет. Шумно сглотнув слюну, он поблагодарил своих личных богов, которые так его подставили.

– Центурион Оппий, консул, – ответил он неохотно.

– Понятно. Я буду говорить медленно и ясно, центурион Оппий. Повинуйся моим приказам, право отдавать которые принадлежит мне по закону. Выполняй принесенную тобой клятву верности Республике или сними шлем и передай трибуну своего легиона мое требование показать тебе, что такое римская дисциплина, раз уж ты, похоже, про нее забыл.

Губы центуриона превратились в тонкую полоску. Глаза его злобно засверкали, но он коротко кивнул. Такое требование означало публичную порку утяжеленной плетью, а может, даже публичную казнь в назидание другим. Он повернулся и посмотрел на тело Цезаря.

– Он не будет возражать, – продолжил Марк Антоний, и его голос вдруг смягчился. – Он был моим другом.

– Я не знаю, что ты задумал, консул, но, если они бросятся на нас, в следующий раз мы увидимся только на том свете, – прорычал Оппий.

Антоний сжал кулак, но центурион уже низко наклонился и приподнял золотую ткань. Под телом Цезаря лежала статуя из белого воска в рост человека, одетая в пурпурную тогу с золотом по краю. Оппий в ужасе отпрянул. Черты лица скульптуры скопировали с лица Цезаря. Голову ее украсили лавровым венком.

– Что… это такое? – пробормотал он.

Марк вскинул руку, и Оппий поднял статую, на удивление тяжелую. Он даже пошатнулся под ее весом, но все-таки поставил рядом с собой.

Толпа гудела, не понимая, о чем говорят двое на возвышении. Потом она ахнула, увидев статую с белыми пустыми глазами, и разразилась криками.

– Консул! – обратился к Марку Антонию другой центурион, перекрывая шум. – Это надо прекратить. Спускайся, Оппий. Они этого не потерпят.

– Молчать! – проревел Антоний, теряя терпение из-за глупости окружающих.

Толпа в ужасе затихла, и все взгляды скрестились на пародии на человека, статуи, которую держал Оппий.

– Позвольте мне показать вам, граждане Рима. Позвольте мне показать вам, чего стоит ваше слово!

Марк Антоний шагнул к статуе и вытащил из-за пояса серый железный клинок. Сдернув с плеча манекена пурпурную тогу, он обнажил его грудь и шею. Толпа вновь ахнула, но никто не мог отвести глаз от происходящего. Многие дрожащими руками показывали знак рогов[3], отгоняющий злых духов.

– Тиллий Цимбер держал Цезаря, когда Светоний Прандий нанес первый удар… сюда! – воскликнул Марк Антоний. Он указал левой рукой на плечо статуи и вонзил клинок под ключицу, так что передернуло даже солдат-ветеранов, стоявших в толпе. Сенаторы на лестнице замерли. У Светония раскрылся рот.

– Публий Сервилий Каска нанес резаную рану поверх первой. – И Антоний вновь полоснул по воску. Он уже вспотел, и его громкий голос прокатывался над толпой, эхом отражаясь от окружающих Форум зданий. – Его брат, Гай Каска, подступил к ним, когда Цезарь попытался отразить удары! Он вонзил свой кинжал… сюда!

У здания сената братья Каска в ужасе переглянулись, а потом молча повернулись и поспешили покинуть Форум.

Обливающийся потом Марк освободил от ткани руки статуи и указал на правую.

– Луций Пелла нанес удар в правую руку, разрезал ее от плеча чуть ли не до локтя. – Марк Антоний вспорол воск, и толпа застонала. – Но Цезарь продолжал бороться! Он был левшой и поднял окровавленную правую руку, чтобы оттолкнуть их. Децим Юний ударил его, перерубил мышцу, и рука повисла. Цезарь звал на помощь тех, кто сидел на каменных скамьях театра Помпея. Он призвал к отмщению, но никто не пришел… и они продолжили начатое.

Толпа надвинулась, доведенная чуть ли не до безумия тем, что происходило у нее на глазах. Здравый смысл пропал, уступив место нарастающей ярости. Немногие из сенаторов остались стоять на лестнице перед зданием сената, и Марк Антоний увидел, как поворачивается Кассий, чтобы уйти.

– Тут Гай Кассий Лонгин ударил отца Рима, протянув свои тощие руки между руками других. – Марк Антоний нанес удар сквозь тогу, порвав ее. – Хлынула кровь, пропитав тогу Цезаря, но он продолжал бороться! Он был солдатом Рима, с сильной душой, а они продолжали и продолжали наносить удары! – Свои слова он сопровождал ударами клинка, пронзая воск и разрывая тогу.

Сделав паузу, консул тяжело вздохнул и покачал головой.

– Тут он увидел, что у него есть шанс выжить!

Он понизил голос, и шум толпы стих. Люди придвинулись еще ближе в ожидании дальнейших слов консула. Марк Антоний смотрел поверх голов, но его глаза видели другой день, другое место. Он узнал все подробности убийства из десятка источников, и случившее стало для него таким реальным, будто он сам при этом присутствовал.

– Он увидел, как вошел Марк Брут. Человек, с которым он бок о бок сражался половину своей жизни. Этот человек однажды предал его и присоединился к врагам Рима. Юлий Цезарь простил этого человека, хотя все остальные хотели его четвертовать. Цезарь увидел своего лучшего друга и на мгновение, пусть его и продолжали колоть и рубить, подумал, что он спасен. Подумал, что пришла помощь.