Комбат Найтов – Чекист (страница 41)

Третьего октября ракета полетела и через двести девяносто шесть секунд целой упала в море. Дальность составила сто девяносто километров. Инженерам фон Брауна и компании «Сименс» удалось устранить проблемы начального этапа полета. Впервые в мире был успешно преодолен звуковой барьер и установлен новый рекорд высоты для летательного аппарата. Карин отправила в Центр подробный отчет об испытаниях. Для этого ей пришлось слетать в Стокгольм.

К этому времени Вольфганг обучился в Грисхайме управлять Ме-323, принял эскадрилью в шесть таких машин и подготовил для них восемь экипажей. Основной работой для них стала доставка из Касселя готовых изделий V.1 для проведения испытаний. У Фау-1 капризничал автопилот, и приходилось производить множество пусков, чтобы довести машину до ума. Обеспечивал пуски штаффель бомбардировщиков Не.111, базировавший в Узедоммере и входивший в III/KG 3. Одновременно с этими пусками испытывались легкие и тяжелые парогазовые катапульты Вальтера, работавшие на перекиси водорода и марганцовке. Судя по интенсивности работ в этом направлении, готовился массированный удар по территории Великобритании.

Но больше всего лето-осень сорок второго года запомнились практически полным отсутствием связи с Центром. Ни одного задания оттуда не поступало. Его запросы и доклады оставались без ответа. В начале лета поступило одно распоряжение: дать морально-политическую оценку ситуации в Германии. После получения этой «портянки» Центр глубокомысленно замолчал, «приветов» от матери в виде двухбуквенного кода и поздравлений с днем рождения вновь не пришло, три просьбы разрешить отход остались без ответа.

У Карин началась полоса неприятностей на работе: дома вместе с отцом они разработали достаточно эффективный способ разделения газообразного урана с помощью быстровращающихся сеток из тонколистного никеля, эдакий прообраз будущей газовой центрифуги, но передавать ее нацистам смысла никакого не имело. Непосредственный руководитель работ профессор Ган химически выделил уран-Z и, естественно, считал свой способ основным. Карин спорить с ним не стала и о другом способе просто промолчала. Отто Ган решил сделать из нее новую Мейтнер и даже иногда ее называл Лиззи. Вместе со Штрассманом они пытались повторить в массовом количестве свои опыты с огромной массой металла. Карин занималась получением пяти– и шестифтористого урана, которые передавала Штрассману для дальнейшей работы. Несмотря на то что ни Ган, ни Штрассман не были нацистами, но и к коммунизму они относились не слишком хорошо, и отец, давно знавший обоих, отмел предложение Карин попробовать поговорить с ними. Оба физика готовили бомбу для Адольфа и останавливать свою работу не собирались. Еще один куратор, профессор Гартег, был настоящим наци, и он подключил каналы финансирования к этим работам.

Посмотрев на дела Дорнбергера и фон Брауна, Карин оказалась внутренне не готова продолжать работу в институте, ведь рано или поздно это принесет смертельные плоды. Это настроение долго скрывать не получилось. В середине лета ее непосредственный начальник вызвал ее на разговор, когда обнаружил небрежность в переданных ему образцах UF₆.

– Судя по тому, что вы мне передали, процесс ректификации вы прервали раньше времени. Образцы практически испорчены. Чем вы можете объяснить такую невнимательность?

– Выключился свет, и была объявлена воздушная тревога, господин профессор.

– Вы прекрасно знаете, что никто город не бомбит, и эти тревоги – абсолютно безопасны. Мне кажется, что это был лишь повод не исполнить до конца эту работу. Я замечаю, что последнее время вы стали халатнее относиться к нашей работе. Вы что, не понимаете всю важность этих работ?

– Я прекрасно понимаю, для чего это делается, господин профессор, и все чаще меня посещает мысль, что кончится это совершенно плохо.

– Гораздо худшее может произойти тогда, когда наши противники доберутся до этих секретов. Германия – это колыбель цивилизации, мы не можем допустить, чтобы нас уничтожили.

– Для этого мы должны уничтожить других?

– Я этого не говорил. Мне не нравится, дорогая Карин, ваше отношение к работе последнее время.

Отто фон Зюдов, отец Карин, устроил ей выволочку за этот разговор с профессором Ганом.

– Ты не имела права так поступать! Ты – коммунист, и тебя партия послала на эту работу.

– Папа! У них получается разделить уран химически. Медленно, но работа идет. Через три года такими темпами они соберут две-три критические массы. К концу сорок четвертого у Адольфа будет бомба, и он ее применит.

– У них не хватит денег для этого.

– Они используют рабов, на рудниках в Чехии работают военнопленные. Мы достаточно знаем для того, чтобы начать эти работы в другом месте. Почему нас не отзывают отсюда? Для чего мы передаем свои сообщения?

Карин была близка к истерике, но Центр на связь не выходит, немцы рвутся к Волге и на Кавказ, форсировали Дон и подходят к Сталинграду. Геббельс захлебывается от восторгов. А связи нет. Самостоятельный отход невозможен.

Отто позвонил Вольфгангу и попросил его подъехать. Несмотря на занятость, пришлось выкраивать время и нестись во весь опор в Элден, так как тесть произнес фразу тревоги и срочного сбора. Карин заперлась в комнате наверху и не знала о том, что отец вызвал фон Вольфи. Отто в нескольких словах обрисовал ситуацию.

– Я не удивлюсь, если Ган заявит на нее в гестапо, и в этом случае даже Геринг не поможет. Сам понимаешь, пацифизм сейчас не в моде. Но доля истины в ее словах есть. Она действительно не хочет делать бомбу для Гитлера. Надо что-то предпринимать.

– Самый простой способ – обратиться к Эмми Геринг и сказать о сложностях, но валить не на пацифизм, а на опасность для будущих детей. Ведь насколько я понимаю, работа с таким количеством урана далеко не безопасна, и некоторые признаки того, что Карин не совсем здорова, уже появились, еще когда она заканчивала диплом.

– Да, она говорила, что пару раз не совсем корректно были упакованы образцы, присланные из Гамбурга. Там кто-то, видимо, придерживается таких же взглядов, что и она, и не хочет, чтобы бомба родилась в нацистской Германии. К сожалению, вычислить, кто это, у меня не получается. Но все признаки научного саботажа присутствуют. Поэтому Ган и обратил внимание на ее ошибки.

Поднялись наверх, Вольфганг постучался в дверь детской – комнаты, где проживала Карин с давних времен, и которая числилась ее маленькой крепостью.

– Папа, я не хочу разговаривать. Я все понимаю, что нарушила дисциплину, но разговаривать на эту тему больше не хочу.

– Это не папа, это я! – ответил Вольфганг. Через несколько секунд дверь открылась, и он увидел заплаканное лицо супруги.

– Вольфи, я больше не могу! Понимаешь, у них получается! И пришла еще партия металла из Моравии. Я посчитала: такими темпами они получат ее уже в сорок четвертом. Надо что-то делать! Я больше не хочу и не могу этим заниматься!

– У нас нет права принимать самостоятельные решения. Готовь сообщение в Центр, и в ближайшее время отправим его вместе с моим. На третье октября назначены очередные испытания, и Браун говорит, что все должно пройти штатно. Все по отдельности у него сработало. Остается невыясненным только один момент: как поведет себя система целиком.

– Они же молчат!

– Там бои, Карин, идут бои за Сталинград, и они его не сдают. Второй месяц.

– Deutscher Rundfunk передало, что вермахт подошел к Волге.

– Вот именно, и в этот момент я не могу написать в Центр, что у члена моей группы сдали нервы и он не может исполнять свои обязанности. Позвони Эмми и через нее выбей себе отпуск, который ты проведешь в Швеции. Так, чтобы наши отчеты попали в Центр в письменном виде, а не по рации. Вытри слезы, успокойся и звони Эмми. Жалуйся на здоровье, говори, что хочешь ребенка и поэтому нуждаешься в обследовании в Стокгольме. И проверь все на случай, если Ган все-таки сообщит об этом разговоре в гестапо.

Карин рукой ухватилась за воротник платья, показывая, что все на месте и все готово.

Несколько дней, пока не решился вопрос об отпуске через директора института профессора Планка, все держалось на тоненькой ниточке порядочности Отто Гана. Неизвестно почему, он не сообщил об этом никуда, и когда Карин зашла к нему с прошением об отпуске по причине ухудшения состояния здоровья, он исподлобья несколько раз взглянул на нее, подписал и добавил от себя:

– Жаль, фрау Крейц, что вы приняли такое решение. Вы были хорошим помощником, но так честнее.

– Извините, господин профессор, но содержание гемоглобина у меня действительно очень низкое, и падает РОЭ. Я не хочу больше рисковать здоровьем ради сомнительной цели.

– Это ваше право, госпожа графиня! Тем не менее мне очень жаль, что вы уходите. Выздоравливайте!

На этот раз удалось выкрутиться без последствий, тем более что существовал и другой путь уволиться с работы: достаточно было написать заявление о получении брачной ссуды, которая полагалась каждой немецкой семье по закону 1933 года «Об уменьшении безработицы». До погашения этой ссуды женщина не могла претендовать на рабочее место. В конце лета Карин благополучно перелетела в Швецию и поселилась в Векшё, начала преподавать в университете имени Линнея. Здесь когда-то проходила граница между Данией и Швецией, о чем напоминают каменные крепости Бергквара, созданные из огромных гранитных камней. А так – уютный маленький университетский городок, похожий немного на родной для Карин Грайфсвальд, не такой вычурно немецкий, но с похожей архитектурой и довоенный. Дед Карин некогда работал в этом университете и имел здесь дом, неподалеку от Бергквара. Рядом с домом было большое поле, которое использовал еще Линней для проведения своих экспериментов. Чуть позже это назовут генетикой. В доме, в котором поселилась Карин, некогда проживала Сара Элизбет Морея.