Коллективный сборник – Охота на кондора. Правосудие. Три ворона… (страница 3)

В церкви было тихо: можно было бы сказать, что преследуемая кем-то тишина притаилась там. Кое-где, одни на коленях, другие сидя, молились несколько верующих. Бормотались молитвы, и шепот голосов, сливаясь в глухом и усыпляющем шуме, делал еще более торжественной тишину. Воздух был пропитан запахом ладана. Луиса, стоя на коленях, смотрела на главный алтарь. Большая статуя, такая же большая, как она сама, привлекла ее внимание. Она изображала женщину лет тридцати, с красивым лицом, матовой кожей, с мягкими чертами и нежным взглядом. Тюль небесного цвета покрывал ее голову и спускался на плечи, оставляя открытой часть рук. Когда дрожащий отблеск восковой свечи падал на ее ноги, обутые в сандалии, можно было видеть крохотные пальцы с круглыми и розовыми ногтями. Мирная и теплая атмосфера церкви действовала на нее ободряюще. Она чувствовала себя менее подавленной: у нее даже появилось мужество бороться. Однако моментами страх перед тем, что ей придется перетерпеть этой ночью, снова овладевал ею, и она чувствовала, как ее сердце сжимали две грубых руки, из которых невозможно было вырваться. Она хотела обмануть себя и не могла. Мысли одна мучительней другой мелькали в ее лихорадочном воображении, заставляя ее сильно вздрагивать всем телом.

Ее ужасало не только ночное одиночество, но ее также тревожил страх перед людьми и перед холодом на улице. Но куда пойти спать? Она не знала. Ее тело вздрагивало, а ее громадные черные глаза, расширенные страхом, умоляюще смотрели на алтарь. Она хотела молиться, но молиться было невозможно, так как она не знала ни одной молитвы. И она опять начала думать, куда пойти спать. Только на одну эту ночь. Потому что она была уверена, что на следующее утро она получит работу. Но эта ночь, эта ночь! Ей было страшно. Она слыхала, что убивают людей из-за нескольких монет. Могли узнать, что у нее тридцать песо, и тогда… тогда. Сердце у нее колотилось. Вдруг мысль остаться тут, спрятавшись в исповедальне, наполнила ее радостным весельем, так что ей даже приходилось делать усилие, чтобы не расхохотаться. Но через несколько секунд уныние опять овладело ею. А если ее увидят? Это будет не трудно, и тогда в ней заподозрят воровку и посадят ее в тюрьму.

Она долго оставалась в нерешительности, не зная, что делать. В висках стучало: дыхание вылетало все с большим и большим трудом, и ноги отказывались держать ее. Ей казалось, что все статуи ждали только удобного момента, чтобы броситься на нее. И хотя исповедальня оставалась стоять на своем месте, ей казалось, что она все удаляется, удаляется, так что ее едва можно было различить. Теперь ей казалось, что она была так далеко, что понадобились бы целые месяцы, чтобы добраться до нее. Вдруг она вскрикнула от ужаса. Она увидела, что из исповедальни выходит сапожник… Да, это был он, это был он! Она узнала его по кривому глазу и по его зловещему выражению лица. Он искал ее!

– «Где ты там, собака?» – ворчал сапожник со сжатыми кулаками.

Луиса в ужасе бросилась бежать, она бежала, бежала, и ей казалось, что она все время остается на том же самом месте…

Хосе Альварес

Охота на кондора

Прошел уже час, как замолкли наши выстрелы, а недоверчивые кондоры все еще тревожно перелетали с места на место. Немногие, спустившиеся к подножию далеких пограничных холмов, прогуливались, спокойные и сдержанные на вид; но их волнение ясно выражалось в движении оголенных красных голов, в той поспешности, с которой они взлетали, как только необычный шум касался их слуха, или подозрительный предмет поражал острый взгляд их чистых глаз, которыми они, не моргая, проникали во входы таинственных гротов и в предательский сумрак ущелий и жутких зарослей. Важные и церемонные, они шагали с полуопущенными, сильными крыльями, с поднятой обнаженной головой, похожие на мрачных средневековых рыцарей на турнире, состязающихся в изысканности и изяществе манер.

Каждый раз, как они останавливались и вытягивали шеи, прислушиваясь, как бы желая понять загадочный язык гор и долин, – казалось, что они обмениваются взаимными изысканными приветствиями: шпага, под давлением руки на эфес, концом ножен приподнимала край благородного плаща, воротники кокетливо покачивались, шпоры размеренно позвякивали. И они виднелись повсюду, куда ни падал взгляд, от земли до необъятной синевы. То они следовали, неверные и быстрые, за мчащимися по ветру белым облаком: то с неподвижными крыльями описывали причудливые круги над темной массой сиерры, игриво пересекая широкие полоски света, в которых смеялось радостно солнце.

– Вы думаете, они боятся только темноты, сеньор? – сказал со своим характерным акцентом сопровождавший нас старый кордовский пастух. – Не верьте… Кондор очень хитрая птица… Она больше доверяет солнцу, чем тени; и, хотя она может смотреть на солнце не мигая, ей кажется, что против света скрывается враг, и потому она оборачивается, чтобы оглядеться. Она знает, что человек хитер и что от него следует убегать, так как он причиняет вред…

– Ну, если все причиняют столько же вреда, как эти охотники, то кондоры умирали бы только от старости.

– Вы видели, как они издеваются над свинцом, сеньор. Это потому, что пуля для их кожи все равно, что для моей. В нее хорошо входит только нож.

– Еще бы! А еще лучше, может быть, входит палец в клюв.

И после долгих переговоров и рассуждений со стариком о том, что для охоты на кондоров больше нужны руки. Чем ружье, мы условились, что на следующее утро он постарается поймать мне кондора живьем и в случае удачи я заплачу ему пятнадцать песо.

– Поохоться сейчас… Зачем ждать до завтра…

– Нужны приготовления, сеньор, а кроме того, кондор натощак не такой сильный. Мой отец, – он жил в те времена, когда в здешних местах еще не было дальнобойных ружей, – любил ловить кондоров голыми руками по-индейски и умел заставлять их убивать самих себя.

– А вы не научились этому у него?

– А то нет… Да это проще простого. Нужно только шепнуть ему несколько словечек на ухо – и готово… Завтра рано утром вы увидите.

И на следующий день я присутствовал при редком зрелище – странной борьбе между силой и хитростью: обширной сценой служили скалы, освещенные восходящим солнцем.

Мы подошли к живописному ущелью, где мирно паслась старая лошадь, лакомясь душистыми горными травами.

– Видите… Вот эта кляча, сеньор, послужит мне приманкой. Вот посмотрите, как кондоры слетятся на запах крови и как у них потекут слюнки при виде этого кусочка.

Старик и его два сына зарезали клячу, вскрыли ее, вынули внутренности, при чем образовалась большая впадина, которую прикрыли наполовину содранной шкурой. Охотник пролез под шкуру и, стараясь поискуснее скрыть свое присутствие, сказал нам:

– Теперь идите в пещеру, которую укажут вам мальчики, и смотрите в оба, сеньор, – выйдет забавно. Хорошенько спрячьтесь. Ведь вы знаете, какие это проклятые проныры… и прибегайте помочь мне, когда увидите, что все готово. Я буду ловить самого большого.

Только что мы спрятались, как на небе показался целый рой черных точек, которые по мере приближения увеличивались в размерах и числе. Казалось, что сами горы, уменьшенные, неслись по воздуху. Кондоры величественно парили, описывая круги. То поспешно приближались, часто махая крыльями, то, спокойные и будто неподвижные, останавливались над тем местом, где лежала лошадь, затем быстро спускались и вонзали стальные когти в обезображенный труп: два соперника с рокотом боролись за обладание головой – по-видимому, самым лакомым куском. Другие хватали окровавленные внутренности и вырывали их друг у друга.

Вдруг сильный шум заглушил отрывистый клекот, раздался как бы порыв урагана. Подбежав к трупу, мы увидали, что огромная стая отчаянно хлопает крыльями, стараясь поднять грузное тело. Между тем внизу, на почти уже обглоданном скелете, старался освободить свои черные лапы огромный кондор, которого держал старый пастух, не покидая своего убежища из страха перед окровавленным клювом. Парни быстро схватили его за шею и крылья. Громкий крик и клекот стаи. Кондор лежал, как пригвожденный. Это был великолепный экземпляр. От него пахло падалью и его глаза гневно сверкали.

– Вот видите, сеньор, руки пригодились больше, чем ружье… а какой большой, проклятый… Право, еще не много, и он поднял бы меня на воздух.

– Знаешь, старик, ведь это было очень рискованно.

– Не очень-то, сеньор; но молодежь не умеет и этого… а теперь мы заставим этого паршивца кончить жизнь самоубийством.

Старик вытащил из своего патронташа шило и пронзил ям оба глаза огромной плененной птицы. Тогда парни выпустили ее. Кондор пробежал несколько шагов, крича от боли, затем поднялся почти отвесно; наш взгляд следил за ним среди его товарищей, которые с любопытством кружились вокруг него. Но он не мог их видеть. Наконец он потерялся в бесконечной лазури.

– Не думайте, что он далеко уйдет. Раз он ослеп, он бросится из туч, как мертвое тело, и разобьется о скалы.

Так и случилось. Вдруг мы увидели, как кондор тяжело упал там, в туманной дали пустынных холмов.

Фермин Эстрелья Гутьеррес

Путь спасения

Хуану Кристоваль не было еще двадцати лет, а жизнь, казалось, стала ему уже в тягость. Немногочисленные обитатели местечка должны были смотреть на него, как на чужого, и своим враждебно презрительным видом он очень скоро оттолкнул от себя всех.